Еврейский мир. Сборник 1944 года — страница 38 из 88

Все же Витте обещал удовлетворить просьбу Герцля, снять запрет в отношении акций Колониального Банка, при этом он поставил условие, чтобы Банк открыл свое отделение в России.

Герцль также посетил Гартвига, директора Азиатского Департамента при русском Министерстве Иностранных Дел. Он с ним имел беседу по поводу сионистского движения и относительно эвентуальной дипломатической помощи, которую русское правительство могло бы оказать сионистским стремлениям. Гартвиг обещал снестись с русским послом в Константинополе, Зиновьевым, относительно тех шагов, которые возможны в этом направлении. Он также высказал пожелание иметь подробный письменный доклад о сионизме и его целях, с которыми он хотел бы познакомить министра иностранных дел. Герцль обещал представить вскоре по возвращении на родину такого рода доклад.

Плеве свое обещание выполнил. 30-го июля он прислал Герцлю в отель следующее письмо: «Вы высказали пожелание иметь ясные следы той беседы, которая имела место между нами. Я охотно исполняю Ваше желание, дабы избежать все, что может вызвать преувеличенные надежды, или, наоборот, беспокоящие сомнения. Я имел возможность познакомить Вас с тем, как смотрит русское правительство в настоящее время на сионизм. Его взгляд может легко привести к тому, что правительство вынуждено будет вместо терпимого отношения к сионизму применить такие средства, которые имеют свои основания в национальной самозащите. Поскольку сионизм имеет целью создать для евреев независимое государство, Палестину, поскольку сионизм обещал организовать эмиграцию известного числа еврейских подданных из России, русское правительство может отнестись к нему благожелательно.

Но с того момента, как сионизм начинает уклоняться от своей главной цели и начинает заниматься пропагандированием еврейского национального единства в самой России, правительство не может, конечно, ни в каком случае терпеть это новое направление в сионизме. Это могло бы привести к тому, что. в стране создадутся группы людей, которые были бы совершенно чужды и даже враждебны патриотическим чувствам, на которых базируется сила каждого государства.

В виду этого сионизм мог бы снова получить наше доверие только тогда, если б он вернулся к своей прежней программе деятельности. В этом случае сионизм мог бы рассчитывать на нашу моральную и материальную поддержку с того дня, когда какие-нибудь из его практических мероприятий помогли бы уменьшить еврейское население в России.

Эта поддержка могла бы состоять в протекции для сионистских представителей у турецкого правительства, облегчении деятельности эмиграционных обществ и даже предоставлении им субсидий, разумеется, не из общих государственных средств, но из специальных еврейских сборов.

Я считаю еще нужным добавить, что русское правительство, которое должно свое отношение к еврейскому вопросу согласовать с общими государственными интересами, никогда не отказывалось от основных принципов морали и человечности. Еще недавно оно расширило право жительства евреев в районе, предоставленном им; и ничто не мешает надеяться, что развитие подобного рода мероприятий поможет улучшить условия жизни русских евреев, в особенности, когда их число будет уменьшено, благодаря эмиграции. В уверении моих лучших чувств. В. Плеве. Петербург. 30-го июля».

Днем позже Плеве снова принял Герцля и на этот раз их беседа продолжалась больше часу. Плеве объяснил, почему Герцлю пришлось ждать несколько дней его письма. «Я не мог — сказал он — дать Вам письменное заявление по такому важному делу прежде, чем я не представил все это дело его величеству, царю. Он правит страной, он — самодержавный монарх. Было также важно, чтобы заявление, которое я должен был вам дать, не было заявлением временного человека, который завтра может быть уже не министром, а заявлением правительства. Я могу поэтому вам доверительно сказать, что я мое письмо представил царю и получил от него согласие передать его вам».

В дальнейшей беседе Герцль снова указал на необходимость облегчения положения евреев в самой России. Что касается сионистских стремлений, он особенно подчеркнул то большое значение, которое может иметь содействие русского правительства в Константинополе. Особенно было им подчеркнуто, как важна была бы личная интервенция у султана. Он также представил министру проект статута, который должен регулировать правовое положение сионистской организации в России. Беседа убедила Герцля, что Плеве намеревался окончательно запретить сионистское движение и что в данный момент оно переживает в России критический и решительный период, от которого зависит его дальнейшая судьба. Перед отъездом он отметил в своем «Дневнике»: «положение ясно: либо помощь административная и материальная, а также содействие у султана, либо запрет движения».

Петербургские сионисты устроили 30-го июля вечер в честь Герцля. Цель его прибытия в Россию держалась в тайне, но все понимали важность момента и настроение было очень серьезное. В речи, которую Герцль произнес на этом вечере, ясно чувствовались отзвуки того настроения, которое у него было вызвано в результате разговора с Плеве и письма.

«Я в России чужой, — сказал он, — но я очень глубоко связан с русскими сионистами в братской работе для будущего всего нашего народа. Я поэтому позволю себе разговаривать с вами так, как обычно разговаривает гость. Я должен здесь сказать нечто, что, может быть, не всем понравится, но в такие моменты, как сегодняшний, необходимо ясно и открыто высказать то, что думаешь. Я считаю, что самое важное — держаться за сионистскую программу, в свое время выработанную в Базеле. Мы должны высоко держать эту программу всеми нашими силами, стремиться ее осуществить, и не искать чего-нибудь нового, в особенности, не иметь побочных стремлений. Когда я говорю, что мы должны отказаться от всяких побочных работ, я, само собой разумеется, не думаю, чтобы мы от них отказались навсегда, но только теперь. Я не «буржуй», как наши враги стараются нас представить, но наша работа чрезвычайно тяжелая и она от нас требует концентрации и собирания всех наших сил на одном пункте, на одной цели. Наша чисто-сионистская программа требует от нас всей нашей энергии, всего человека. Надломленные души, половинчатые люди, люди, которые стоят одной ногой у нас, а другой где то вдали от нас, такие люди не могут быть полезны нашей организации. Вы можете мне поверить, что для нас плохо, если мы будем смешивать побочные принципы с основами нашего движения»...

Эти же мысли Герцль высказал в более ясной форме в беседе, которую он имел с руководителями петербургских периодических изданий.

В радикальных еврейских кругах были недовольны приездом Герцля в Россию после Кишиневского погрома и его переговорами с Плеве. В связи с этим во многих еврейских городах распространились слухи, что на вождя сионистского движения было произведено в Петербурге покушение и что он был убит. Со всех концов России летели в редакции еврейских петербургских газет бесчисленные телеграммы с запросами относительно состояния здоровья Герцля и несчастья, которое якобы с ним произошло, и так далее. Как ни безосновательны и дики были все эти слухи, они тем не менее беспокоили даже некоторых из сотрудников Герцля, в особенности, известного сиониста, доктора Брука из Витебска, который в то время находился в Петербурге.

«Последний день в Петербурге, — отмечает Герцль в своих «Дневниках», — мне доктор Брук несколько испортил; с большим волнением он меня отговаривал ехать в Вильно, так как там со мной может случиться что-нибудь дурное. Я ему объяснил, что я не хочу быть смешным — не посетить теперь Вильно, — после того, как я им это обещал. А для того, чтобы избавиться от доктора Брука, я его якобы «предосторожности ради» послал вперед в Вильно, чтобы ориентироваться относительно тамошней обстановки».

2-го августа Герцль выехал из Петербурга заграницу, по дороге он на полдня остановился в Вильно. Тамошняя администрация не позволила устроить в его честь банкет. Тайные агенты следили за каждым шагом Герцля. Полиция разгоняла евреев, которые скоплялись на улицах, по которым проезжал Герцль. Вечер Герцль провел в интимном кругу виленских сионистов и общественных деятелей. Сердечное отношение, которое Герцль здесь ощущал, невероятная восторженность, с которой его приветствовали массы на улицах, несмотря на большие затруднения со стороны полиции, произвели на Герцля глубокое впечатление. «День в Вильно я никогда не забуду; — это не банкетная фраза», отметил он в своем дневнике.

Практических последствий переговоры Герцля с Плеве не имели. Над обоими уже витала смерть. Третьего июля 1904 года Герцль преждевременно скончался от болезни сердца. Через две недели после этого Плеве был убит бомбой, брошенной революционером Сазоновым.

И. Гальперин. В. Е. ЖАБОТИНСКИЙ (Биографический очерк)

Многогранный человек был Владимир Евгеньевич и огромную жизнь прожил он. Его биограф, по образному выражению М. А. Осоргина, должен будет путешествовать за его тенью по всему свету. В краткой статье можно наметить лишь главные этапы бурной жизненной поэмы Жаботинского.

Начало этой поэмы рассказано самим Жаботинским в его «Автобиографии», вышедшей в Палестине на иврит, но в ней далеко не исчерпан автором план «поэмы», намеченный им в стихотворении «Мадригал»:

В ней много будет глав...

И будет там вся быль моих скитаний, все родины, все десять языков, шуршание знамен и женских тканей, блеск эполет и грязь тюремной рвани, народный плеск и гомон кабаков.

В. Е. мечтал:

Когда-нибудь за миг до той зари, когда Господь пришлет за мной коляску, и я на лбу почую божью ласку и зов в ушах — «Я жду тебя, умри» — я допишу, за час до переправы, поэмы той последние октавы.

Эти последние октавы, к прискорбию, так и остались недописанными.

В. Е. Жаботинский родился 5 (18) октября 1880 года в Одессе, которую он называл «Моя столица» и с которой связаны его молодые годы, начало его литературной деятельности и первые шаги в сионистской работе.