Но никогда О. О. не оставался только адвокатом-профессионалом, он сжигал свое сердце на службе праву, но он боялся прослыть законоискусником и потерять живую связь с наукой и литературой.
Между домом Грузенберга и наиболее крупными учеными и литераторами существовала тесная связь. В доме его — сперва на Бассейной, а затем на Кирочной — встречались представители литературы, искусства и науки. Лучшим Другом семьи считалась Мария Валентиновна Ватсон, знаменитая переводчица с испанского. Особым фавором пользовалось литературное созвездие «Русского Богатства», и прочная дружба с Пешехоновым, центральной фигурой этого толстого народнического журнала, не прекратилась и к концу 20-х годов, когда судьбе угодно было свести обоих друзей в Риге, куда Пешехонов приехал в скромной роли экономического эксперта Русского советского торгпредства.
О. О. никогда не оставался чуждым политике. Но надо сказать, что неукротимость его натуры плохо мирилась с партийной дисциплиной в обычном смысле слова. Он одно время примыкал к народно-социалистической партии, но не связал себя прочно с ней, ни идеологией, ни политическим представительством. Его давнишние симпатии к сионизму получили более реальное выражение уже в эпоху его латвийской эмиграции (1926—1931). Он был избран в 1929 году представителем Латвийского еврейства в административный совет Еврейского Агентства от сочувствующих не сионистов. Это избрание его было большим моральным удовлетворением для Грузенберга, в особенности из-за новых контактов с лучшей еврейской интеллигенцией различных стран света. В Цюрихе он произнес речь, из которой запомнилось его крылатое слово, что древний еврейский народ строительством Палестины стремится добиться такой географии, которая отвечала бы его истории.
Само собою разумеется, что адвокатское служение не заглушило в О. О. научного интереса к вопросам юриспруденции и этики.
Первая эпоха его научной заинтересованности относится к первым годам появления журнала «Право» в Петербурге. В эпоху 1905—1910 г.г. он был особенно активен в этом журнале и совместно с В. Д. Набоковым, редактировал уголовный отдела журнала; он также состоял членом комитета уголовного отделения С.-Петербургского Юридического Общества и руководителем юридич. конференций для помощников прис. поверенных. Вторая эпоха усиленной юридико-публицистической работы относится уже к рижской поре жизни. Он стал не только редактором, но и вдохновителем журнала «Закон и Суд», издававшегося в Риге пять лет, с мая 1929 года по осень 1934 года, Грузенберг вел передовые — «Дневник юриста» с первого номера этого журнала. В них можно найти разработку вопросов теории и практики права, с некоторым преобладанием уголовного и административного права над другими отраслями.
Но важно то, что О. О. рассматривает себя в этом журнале на старой «родине духа». Тот факт, что большие части старого русского права, а в особенности все уголовное право, было унаследовано балтийскими государствами, сделало работу главного редактора особенно производительной. Старая практика русских дооктябрьских судов, упраздненная и запрещенная на своей русской родине, ожила для него в Латвии.
К этой большой интересной писательской работе прибавляется и обновление — по крайней мере частичное — его уголовной практики.
Кассационные прошения Грузенберга читались в Латвийском Сенате, высшем суде, с огромным вниманием. Сенаторы узнавали грузенберговский стиль и в латвийском переводе, ибо в его бьющей аргументации и юридической эрудиции язык играл все же подчиненную роль.
Можно без преувеличения сказать, что за все эмигрантские годы О. О. латвийская эпоха была наибольшим приближением к его бывшей российской деятельности и славе. Хотя он — в качестве иностранца — и не был зачислен в латвийское сословие адвокатов, он все же по молчаливому уговору судов и адвокатуры получил неписаные права экстерриториального и при том авторитетнейшего адвоката. Его мнения, изложенные в «Дневнике», принимались во внимание и при законодательной работе (напр., по вопросу о введении суда присяжных, об оглашении показаний обвиняемого, о судоустройстве, новом уголовном уложении и т. д.) латвийского Сейма.
Случайный отъезд О. О. из Латвии, в 1931 году как-то превратился в постоянный. Почему именно он не остался там, где его удельный вес и род работы были наиболее близки ему, мы решить не собираемся. Сам он в письме ко мне, написанном в апреле 1932 года из Ниццы, резюмирует оценку своего латвийского периода весьма положительно: «О Латвии я вынес теплые воспоминания: и от латышей, и от русских и от еврейских масс ничего, кроме добра, не видал».
Тем не менее и относительный достаток, и профессиональное удовлетворение и атмосфера преклонения не пленили блестящего олимпийца. Некоторую роль при этом могли сыграть его политический пессимизм и дурные предчувствия о будущности Латвии, которые он не скрывал в личных беседах. Как бы то ни было, О. О. предпочел западноевропейское «купание в лишениях» балтийскому благополучию.
И тут сказалось его бескорыстие и идеализм, несколько неустойчивый по догматам, но всегда выспренний и вершинный, враждебный всяким сделкам и уступкам. В этом отношении одно его письмо останется показательной чертой его духовного облика. В письме из Франции от 31-го декабря 1935 года О. О. между прочим писал мне: «Что касается меня, то жилось со всячинкой: всего было. Но ни болезнь, ни материальные невзгоды не ослабили моего духа. — Ни о чем не жалею, ни от чего не отрекаюсь, — и, если бы мне пришлось начинать жизнь сначала, я в ней вряд ли что изменил бы».
Хотя Грузенберг и заметил однажды с горечью, что «история» запоминает имена только тех, кто бьется не за близких, а за дальних, он тем не менее вошел в историю, если не как писатель, то как один из весьма немногих, подлинно великих адвокатов-трибунов.
М. Дазерсон
М. А. КРОЛЬ (1862-1943)
Со смертью Моисея Аароновича Кроля (в янв. 1943 г.) в г. Ницце (во Франции) ушел в вечность, вероятнее всего, действительно последний из «последних могикан» первого поколения той социальной группы, которая называлась русско-еврейской интеллигенцией. Он был одним из характерных представителей этого поколения, давшего еврейству так много выдающихся личностей. За последние пять лет умерли такие крупные представители этого поколения, как С. Дубнов, Г. Слиозберг, О. Грузенберг, Л. Брамсон, Саул Гинзбург и, наконец, М. Кроль. Они были не только выдающимися представителями значительной и знаменательной эпохи в жизни русского еврейства, но, несомненно, оказали — прямо или косвенно — и не малое влияние на мировое еврейство.
Русско-еврейская интеллигенция начинает в жизни еврейского народа свою славную историю с того поколения, которое родилось в 60-х годах прошлого столетия. Кроль родился в 1862 году, Слиозберг родился в 1863 году, Дубнов родился в 1860 году, Гинзбург родился в 1866 году. Это поколение получило свое воспитание, свое умственное и духовное развитие в один из самых знаменательных периодов русской и еврейской жизни. Два фактора определяли развитие этого поколения: с одной стороны, среда, насыщенная традиционной еврейской духовностью и идеализмом, а, с другой, то новое в русской жизни и культуре, что постепенно стало проникать в еврейское гетто. Здесь встретились два течения: с одной стороны, атмосфера семьи, хедера и всей окружающей обстановки, оставившая глубокий след на всю жизнь и, с другой стороны, захватывающее культурное влияние русской жизни, которое стало сказываться в этот «Штурм и дранг» период 60 и 70-х годов на еврейских юношах, попавших в русские учебные заведения. Этот период был одним из самых бурных периодов русской культуры, когда народился широкий слой русской передовой интеллигенции.
Эта эпоха выдвинула таких значительных «властителей дум», как Герцен; Лавров, Белинский, Писарев, Чернышевский, Добролюбов и другие. Одновременно сказывалось влияние Запада на русскую культуру. Гегель, Гейне, Берне, Виктор Гюго, Спенсер, Бокль, Конт и другие способствовали формированию различных направлений среди русской интеллигенции.
Для того немногочисленного слоя еврейских юношей, которые стали получать свое русское образование — либо домашним путем, либо в русских учебных заведениях, — это приобщение к европейской культуре играло большую роль. Перед ними открылся новый, невиданный дотоле заманчивый мир. Это была эпоха ассимиляции, русификации, увлечения либеральными реформами 60-х годов, русской литературой и теми радикальными социалистическими идеями, коими была проникнута русская радикальная публицистика того времени.
В своих воспоминаниях Кроль ярко рисует картину того, как развивалась его умственная и духовная жизнь.
«Очень уж велико было расстояние между религиозным воспитанием, которое я до 12-тилетнего возраста получал в хедере и той новой верой, к которой я приобщился со всем жаром моей прозревшей юношеской души. Покуда я учился в хедере, весь известный мне мир замыкался в тесных рамках моей семьи. Знал я также десяток бедных евреев на нашей улице. О том, что происходило на белом свете, я не имел ни малейшего представления... Передо мною открывался чудесный мир знаний, и каждый день я приобретал что-нибудь новое. Я читал и перечитывал русских классиков, штудировал исторические сочинения, увлекался великими русскими поэтами».
«Западноевропейские идеи меня атаковывали со всех сторон и ломали и уничтожали все то, что было мне так усердно привито и внушено с детских лет. Все мои прежние представления о жизни, привычки, суеверия были разбиты вдребезги и выросли совершенно новые взгляды на жизнь, новые чувства. С большой болью я вырывал из своего сердца многое из того, что было мне так дорого с детства, и с необыкновенным энтузиазмом я проникался идеями, которые создал человеческий гений, в течении тысячелетий всюду, где только существовала человеческая культура».
«В моей мучительной внутренней работе мне много помогли Гейне и Берне; могу сказать без преувеличения, что их влияние на меня было очень велико. Оба они научили меня, как надо ценить и любить свободу и, что еще важнее, как надо бороться против всех видов деспотизма. Вот этот характер деятельности двух замечательных немецких евреев на долгое время