Примо Леви (1919–1987)
От частого повторения слова содержание его блекнет, вытирается. Особенно если чередовать его употребление, произносить то кстати, то некстати. «Зло, зло», – жужжим мы, как мухи, и понемногу смысл зла улетучивается из него, оно в самом деле сдувается до зла приставания мух в жаркий день. А ведь как оно невероятно, немыслимо, бесконечно, изощренно! Особенно когда его несет не безликая стихия и не болезни собственных души и тела, а такая же, как ты, но другая особь человеческого рода. До каких степеней унижения, боли, измывательств над тобой и над твоими близкими у тебя на глазах может доходить ее убогая фантазия, каким непредставимым пыткам подвергать. Зверство твоего брата от общих праматери и праотца.
А когда притом оно поставлено на государственную ногу! Когда оно осуществляется не в случайном чулане, куда тебя затолкнул уличный грабитель, не в вонючем зиндане похитителя, а в пусть казенных на вид, но специально отстроенных барачных корпусах, да в недалеком соседстве от герметических газовых камер и печей кремирования, куда позвозят автобусы «мерседес». Тогда твое сознание протестует против того, что зло опрокидывается на тебя безымянным, но не безликим старостой, дежурным, охранником, принципиально ничем не отличающимся от твоего двойника, – такое безмерное, таким ничтожным! Нет, говоришь ты себе, это лишь разновидность, лишь часть того великого, заложенного в основании мира Зла, которое управляет им.
В конце концов тебя выпускают (непостижимо, но так!) из концлагеря, этого конкретного, ты возвращаешься домой. Живешь в нем 42 года, благополучно. За одним минусом: твой дом стоит на земле мира. Акула, носорог и рысь, на которых зиждется мир, никуда не девались. Ты поднимаешься на верхний этаж к своей квартире и прыгаешь в лестничный пролет.
Джером Д. Сэлинджер (1919–2010)
Только не врать. Что этот лучший из миров – рвотное, понятно. Это, увы, неотменимо так же, как то, что правое ухо справа, а левое слева. Но хоть не ври. Ни сам, ни кто. Не ухудшай положение дел до того, чтобы искать глазами, куда вбить гвоздь для веревки с петлей. Не улыбайся обаятельно, это вранье. Не говори «здрасьте» так весело. Не ходи бодрым шагом. Не повязывай шарф поверх пальто, да еще франтовски. Не пиши «Жить не по лжи», честно, сблюю. Не стесняйся сказать вслух, что это заведение под названием «лучший из миров» не по тебе. И что ты сам первый себе больше всех не нравишься, хотя одно с другим не связано. В общем, не ври – вранья на свете в секстиллион раз больше, чем самого света. Не ври ни в зеркало, ни на бумагу, не ври во благо, не ври в честь флага. Не ври. Это для начала.
Не точно об этом, но, в некотором приближении, к этому тяготеющую книгу «Над пропастью во ржи» написал Сэлинджер. И не повторяя в тысячный раз, как ринулись к ней, как влюбились в нее десятки миллионов людей, в первую очередь, молодые, но и всех возрастов, не упустим напомнить, что посейчас, через почти 70 лет после ее выхода в свет каждый год она допечатывается четвертьмиллионным тиражом. В новое время такое случается очень редко, но вот, случается. Думаю, потому, что бытие вселенной и жизнь человечества, и даже типы людей описаны в главных книгах, начиная с Библии, полно и детально, но лицемерие, пошлость, низость так же, как любовь, до умиленности и самозабвения тяготеют к разнообразию и одновременно меняют формы от эпохи к эпохе. Все это требует быть названным немудреными, честными, пронзительными словами. Для этого не достаточно одного таланта, надо еще обладать особенной душой и обработать ее точными приемами, тонкими лезвиями, без фокусов. Как у Сэлинджера.
Михаил Горбачев (род. в 1931 г.)
Жизнь инвалида – это всегда вопрос, сколько человек ухаживает за сколькими людьми. Например, если на сто человек одна нянечка, то человек получает одну сотую от нянечки – то же самое, что ничего.
Мы пытаемся помочь, дав информацию. Мы готовы давать и даем».
(Передаю слово Рубену Гальего, инвалиду от рождения, писателю, лауреату русского «Букера». Он родился в Москве в 1968 году. Внук генсека Коммунистической партии Испании. Просто выпишу несколько мест из его интервью Jewish.ru (Анне Гольдберг, 16.06.2017)).
«Я уродился с ДЦП <детский церебральный паралич>.
Меня отправили в детский дом, а маме указали на трубу крематория – нету сына, один дым.
Я начал свой путь до города Трубчевска, где были леса, глухие болота и очень много интересного, потом до городов Нижний Ломов и Новочеркасск. А еще успел заскочить в институт Карла Маркса. <…> Там мне отрезали ноги.
Я сейчас сижу только благодаря коляске, которая сделана израильским инженером, а так бы мне пришлось лежать.
У человека есть цель – доползти до туалета. <…> А на то, что когда я пытаюсь позвать нянечек, они не отзываются, один очень хороший человек сказал: „Мы все тихо кричим“.
Еще были пацаны. У взрослых человечности не хватало, да они просто не понимали, зачем нас учить, если мы через месяц-другой все равно умрем. А с пацанами мы делали одно дело – мы выживали. Некоторым пацанам я особенно обязан. Они тратили последние месяцы своей жизни на то, чтобы заставить меня учиться.
У нас в детдоме был великолепный учитель немецкого. <…> Он нам говорил: „Какого хрена перед входом в детдом всего одна лампочка жалкая горит?“ <…> Продолжал: „А вот, дети, пойдете вы по Берлину, и вам там через каждые четыре метра будут фонари с полным освещением“.
<В 18 лет> для начала я попал в хороший дом престарелых. В остальных – моча по матрасам и никаких шансов.
А ПОТОМ ПРИШЕЛ ГОРБАЧЕВ К ВЛАСТИ, И НАЧАЛАСЬ ПЕРЕСТРОЙКА <выделено заглавными буквами мной – А. Н.>.
Испанский документалист <…> меня в Мадрид вытащил. <…><Мы с мамой> прожили в Европе еще восемь лет. <…> В Америке я познакомился со своей <будущей> женой. <…> У нас родилась дочь София, она – аутист. <…> Решили переезжать в Израиль. <…><Она здесь> учится в специализированной школе, ею бесплатно занимаются восемь человек. Мне тут сшили новый желудок в клинике «Барзилай», и я наконец почувствовал себя отлично – врачи говорят, что до 70–80 лет спокойно проживу.
Вячеслав Измайлов (род. в 1954 г.)
Солдат в самом первом, прямом смысле слова – это наемный воин, которому платят деньги (сольди), чтобы он защищал тех, кто не воюет, когда война. В реальности у солдата две обязанности: исполнять приказ – и быть готовым принять смерть в бою. Приказ самый частый – «огонь!» То есть стреляй в ту сторону, с которой стреляют в тебя. Потому что на той стороне тоже отдают приказ «огонь!». Если там выстрелят раньше, приступай к исполнению второй обязанности. (Есть еще гарнизонная служба или штабная, но это все равно что служить в конторе, тут военные – чиновники.) Обратим внимание, что в реальности о защите кого бы то ни было речь нигде не идет.
Это уже давно так устроилось, никто никого не защищает, только нападают. Военные – это некоторое параллельное по отношению к человечеству состояние. Как спортсмены. Мы проходим мимо стадиона, по своим делам, а они там прыгают и приседают. И военные так же: мы идем в лавку за молоком, а они по проезжей части строем неизвестно куда. Но в конце концов последствиями этого разъединения кому-то приходится заниматься. Отправлением извещения «пропал без вести» не обойтись. Мы хотим знать не только, при каких обстоятельствах, но и где наш близкий похоронен. А если не похоронен, то где искать тело, чтобы похоронить. А может, и не тело, а где-нибудь прячут его живого. Особенно когда война идет между нами и нами же, между Россией и Чечней. Заниматься этим никто не хочет, самим нам туда не отправиться, потому что головы не сносить. И тут вдруг возникает майор Измайлов. Чудом. Он всю жизнь воевал, воюет, знает обреченность жизни и настырность смерти. Он переговорщик: возвращает в Россию пленных, в Чечню – захваченных в плен чеченцев, находит тела убитых.
Сол Беллоу (1915–2015)
Кто их знает, американцев, по какой причине цепочка их классных писателей не прерывается столько лет, столько разных эпох? Талант талантом, но на каждом вновь достигаемом литературой уровне не снижается масштаб. Во всяком случае, после сошедшихся в одну пору Фолкнера, Хемингуэя, Фицджеральда, Стейнбека, Колдуэлла, Томаса Вулфа спад казался естественным. Но последний роман Фолкнера вышел в 1962 году, а пик славы Сола Беллоу, который родился на 18 лет позднее, пришелся на книгу, опубликованную в 1964-м.
Книга эта – «Герцог», что-то рассказывать о ней означает заведомо обрекать себя на большее или меньше придушение ее живого потока. Поэтому чтобы дать почувствовать ее вкус, выдерну почти наугад парочку цитат.
«В этом веке мы – уцелевшие, и поэтому теории прогресса не про нас: мы слишком хорошо знаем ему цену. Это страшно – осознавать себя уцелевшим. От сознания того, что ты избранник, хочется плакать. Когда мёртвые уходят, ты взываешь к ним, но они уходят чёрным облаком лиц и душ. Они выпархивают дымком из труб лагерей уничтожения и оставляют тебя на ярком свету исторического торжества – торжества западной техники. И под грохот крови ты понимаешь, что делает это – человечество <…>».
«Перебирая на вонючем диване столетия – девятнадцатое, шестнадцатое, восемнадцатое, – он в последнем выудил афоризм, который ему нравился: “Печаль, сэр, это вид безделья”».
И, чтобы не выходить из темы, но сколько-то поменять тональность, – оттуда же: «Я вижу, как И. С. Бах надевает черные перчатки, чтобы сочинить заупокойную мессу».
Йозеф Рот (1894–1939)
После распада Австро-Венгерской империи в европейской литературе появилось несколько выдающихся имен писателей-евреев, самые крупные – Рота и Бруно Шульца. Помимо всего общеизвестного о Йозефе Роте – большой писатель, яркий журналист, больная психически жена (а в детстве психическое расстройство отца), пьянство и житейские неурядицы – впечатление производят сами даты его жизни: попадание в четко очерченный отрезок исторического времени. Он успел побывать на фронте Первой мировой. Прожить два десятилетия, хватая ртом воздух, день ото дня разбухавший накатывающейся Второй мировой: приход нацистов, Сталина (Рот много ездил по СССР), позор Европы. И накануне ее уйти из жизни.