4–10 августа
Кого мы не любим? Мы – не отдельные группы, а, так сказать, население Российской Федерации.
Тещу мы не любим. Теща на первом месте. Мама-куда-вы – и все прочее. Правда, я сталкивался и с более масштабным отношением к родне. Еще в советское время: сидели за мной в зимнем троллейбусе два парня: лица серьезные, лет по тридцать с чем-то, одежда уровня чехословацкого – и молчали. Остановок пять. Потом один сказал – видимо, то, о чем все это время думал: «Период у меня сейчас – не жалуюсь. Квартиру двухкомнатную дали, замзавом назначили, в командировку в Софию съездил. Все хорошо – если бы не мать, бл, не жена, бл, и не дочь, бл».
Богатых не любим. Точнее, небедных. В общем, тех, которым лучше, чем нам. Ездил, тварь, на облупленной «Оке», и вдруг на́ тебе: «Матиз». Хорошо хоть узбекской сборки – а то ведь такой мог бы и прямо оттуда. Я сколько лет корячусь на «Ниве», а этот фокусник – р-раз, и в иномарке.
Бедных – тем более. Во-первых, портят пейзаж, во-вторых, нищий-нищий, а миллионер.
Умных. Точнее, больно умных. Который вумный как вутка, а плавает как утюг. Остроумных. «Ты думаешь, ты остришь – ты ослишь». «– Я думаю… – А ты думай поменьше». Сила есть, ума не надо.
Интеллигентов. «Не могли бы вы на меня не опираться?» Вагон грохочет, а он – не повышая голоса, ввинчивается в самое ухо. И так под землю лезешь, после цельного дня работы, а эти Акунина начитаются, телевизор насмотрятся и – «вас не затруднит отодвинуться?».
Понятное дело, евреев. Это даже смешно обсуждать. И даже немного нечестно – их все не любят: и в нашей федерации, и в не нашей. Не говоря что они и предыдущие категории покрывают: богатых – раз, вумных – два, интеллигентов – три, и у племяша теща из них – четыре. Кто хочет искать объяснения рациональные или логичные, тот расписывается, что он и есть еврей, хотя бы и от русских мами-папи. Тут надо чувствовать нутром. Моему приятелю объяснял сосед по палате, попавший в больницу с сотрясением, тоже еще при советской власти: «Ты пойми, я работаю в метро. Мне вынести одну облицовочную плитку – сто метров вверх, сто метров вниз, без эскалатора. Отдаю кладбищенским за двадцать рублей. Двадцать ходок – четыреста рублей. А еврей… – тут он остановился, забыв, что именно о еврейском коварстве имел сказать. – А еврей – р-раз, и сто тысяч!».
Черных. Азеров там, хачиков. Бурят, калмыков, чукчей. Эсэнгэвскую азию – отдельно. Япошек отдельно, китаёз отдельно. Цыган – просто. Хохлов – не черные, а бывают хуже черных. Я в мае ездил в Киев, мне там малый, продававший на Андреевском спуске матрешек Тимошенко и Ющенко, сказал: «Москали произошли от обезьяны гаврилы. Ненавижу». Ну и я его ответно поненавидел.
Негров – абсолютно отдельно. Негры – это ваще! Как можно негров любить? Любить негров – уму непостижимо! Хоть догадались не брать их в наши команды. Один Вагнер Лав чего стоит! ЦСКА – позорники; а что с них возьмешь – конюшня.
ЦСКА, стало быть, не любим. Кони. «Спартак». «Спартак» – мясо. «Зенит» – бомжи. «Динамо» – ментовка. Исинбаева – прыгает как-то не по-русски. Валуев не боксер. Борзаковский… не еврей? Плавание – фуфло. Фигурное. И простое – тоже. Коньки не едут, лыжи не скользят, легендарная ледовая дружина давно полегла. Сейчас всё за деньги: за просто так никто и треники не снимет.
Аллу Пугачеву: не то что прямо не любим, но стали уже недолюбливать. Чего это она – в лимузи-ине. То с Филиппом, то не с Филиппом. И поет, и поет. И, что ни говори, до Зыкиной далеко. Хотя всяко лучше оперных: эти – гаси свет, суши весла. Завтра рабочий день, а они в полный голос, и приводят душу в угнетенное состояние. Вот кого надо запрещать прямым указом президента.
Правда, и президента – мы тоже не очень. По радио читали письмо из провинции, мужик сообщает, что президент – наполовину еврей. А премьер – на вторую половину. За что купил, за то продаю.
Власть не любим, не та, не наша. Не Иосиф Виссарионович – вот кто был власть так власть. Начальство терпеть не можем. Потому что командуют. Подчиненных тоже – потому что филонят. Сослуживцев. Во-первых, только и ловят подсидеть, во-вторых, надоели: одни и те же, одни и те же. Как и соседи по лестнице: тоже любви не вызывают. Здравствуйте… Да здоровались уже, здоровались, пятьдесят лет – здрасьте да здрасьте.
Не любим нелюбящих нас. А нас все не любят. Лягушатники, макаронники, нагло-саксы, немчура, пиндосы. Вы – нас, мы – вас. (Как частный человек я несколько раз брался доказывать, что это не так. Дескать, в Италии читал лекции, в Америке преподавал, в Англии год, по Франции ездил – никто нас не не любит. Обожать не обожают. С газом, говорят, финтим, плутоний в чай подмешиваем. Но Толстой-Достоевский – восхищаются: экстра… На что мне отвечают: вот бы и оставался там.)
Медиков не любим – только на анализы умеют посылать. Сантехников – разбойники. Таксеров – обнаглели. Официантов – обсчитывают. ЖКХ – как дорожают, падлы! Банкиров – жируют (правда, это я уже говорил – когда про богатых). Которые с трехдневной небритостью – действуют на нервы. Женского пола – которые с голым животом: чего делать, непонятно. Геев-злодеев. Группу риска – знаем за что.
И вообще друг друга. Куда ни пойди, кто-то там уже есть. Кто-то орет, не дает отдохнуть. К кому-то, наоборот, подсядешь, заведешь разговор – молчит. Да и любящих не больно хочется любить. Кто-то хочет на тебе жениться. Призадумываешься, а не с умыслом ли. Не ради ли развода и раздела имущества. А может, ближе узнаешь – из масонского гнезда.
Кто остался? Мы сами? Ну, и себя самих. Не заслуживаем мы, чтобы мы нас любили. Позаботиться о себе – почему нет, а любовь к себе испытывать – извините. Угрюмые мы. Зимой какие-то закутанные, летом в каких-то шортах. Оставьте нас в покое, дайте пожить, как хочется. То есть не «оставьте», не «дайте», а – оставим-ка мы себя в покое, дадим-ка себе пожить, как хочется. Выясним, как хочется, и поживем.
8–14 сентября
Жаргонные окраины языка меняются очень быстро, новый словарь надо издавать не реже, чем раз в пять лет. Это та часть жаргона, которая претендует на особую, в своем роде художественную, выразительность. На, я бы сказал, то, как разговаривают персонажи криминального сериала. «Я тебя размажу по стене» и прочее. Но есть и такие попадания в яблочко, которые живут десятилетиями. В мои школьные, стало быть весьма давние, времена было широко распространено словечко «цирк». Под ударением: цирк! В роли наречия или междометия. Значило оно то же, что и сейчас: что происходящее – скорее клоунада, акробатика, дикие звери, нежели нормальная реальность. К нам, детям, оно приходило от взрослых, которые пользовались им как неодобрительной оценкой действительности. Это был край тогдашнего фрондерства, мягкая, негласно разрешенная сатира. Любое более сильное выражение могло быть рассмотрено как антисоветчина и по условиям времени привести к самым серьезным неприятностям.
Уже студентом я подхватил словцо, претендовавшее заменить, уточнить, а главное, освежить и обновить «цирк», а именно – «кино». Сопровождаемое раздельным произношением и подчеркнутой насмешкой: ки-но! То есть не то, что в самом деле случилось. Не то, что случившееся, как каждому ясно, значит. Не правда, а фикция, вымышленность. «Кино», признаемся, слабее «цирка». Зато обыденнее, ближе к подлинности жизни, дальше от цирковой, спектакльной экзотичности. Тем самым более живое и более живучее. Если я правильно запомнил время его внедрения в повседневную речь и попросту в повседневность, с тех пор прошло полстолетия. За этот период изменились радикально соотношения между жизнью как поставщиком опыта и материала для осмысления и кинопродукцией как разработчиком грез о жизни. Сегодня не кино – производное жизни, а жизнь – производное фильмов. Существенность кадра, картинки, постановочности в противовес уличному, домашнему, личному событию особенно заметна в воздействии телевидения. Как человек, как мыслящий субъект, профессионал, гражданин, будь ты семи пядей во лбу, ты один из. Тем, что тебя показали на экране, какую бы чепуху ты при этом ни нес, словно бы подтверждается, что ты действительно есть.
Похоже, что этому феномену и посвящено кинотворчество Квентина Тарантино. Связь людей, утверждают его фильмы, достоверна, только если она отвечает кинообразцам связи людей. Мужчина и женщина должны смотреть друг на друга так-то, или так-то, или так-то. Одеваться – и раздеваться – сяк-то, или сяк-то, или сяк-то. Этак-то или этак-то трясти друг друга. Половой акт, убийство, тюремное заключение недействительны, если в них не включены такие-то и такие-то телодвижения, выражения лиц, насилие, искалечение. Выпущенные пули должны лечь одним из апробированных узоров – на торсе, на стене. Наводнение, пожар, землетрясение лишь тогда получают статус взаправдашной стихии, когда мы их узнаем по виденному в уже просмотренных фильмах.
В своем последнем боевике, «Бесславные ублюдки», идущем сейчас по России, Тарантино вышел на новый уровень выбора сюжетной интриги. По принципу ее универсальности. Постараюсь объяснить, что имеется в виду. Если в искусстве – или в заурядном застольном разговоре – затрагивается тема, скажем, грехопадения, то первым возникает сюжет Адама и Евы. Его не миновать, он вершина универсальности. Братоубийства – Каин и Авель. Влюбленности – Соломона и Суламифи. Если преследования и «Мне отмщение и Аз воздам», ткни наугад пальцем в историю евреев. Сейчас же попадешь на сюжет, который не требует оправдания обстоятельствами и объяснения психологией. На вопрос, почему сложилось так, существует единообразый ответ: потому что так было.
В «Бесславных ублюдках» так было в дни 2-й Мировой войны в оккупированной Франции. Немецкий полковник, одаренный выдающейся проницательностью, демоническим чутьем и великим разнообразием приемов, охотится за прячущимися евреями. Так могло быть, как мы знаем, везде и всегда. Почему? Потому что