Умирая от туберкулеза, в здравом уме и твердой памяти он распорядился уничтожить все им написанное. Мы можем только строить домыслы, почему он так решил. Я, как и многие, уверен, что для Кафки это множество страниц, оставленные на них откровения и признания, и все, что сопутствовало их написанию, настроения, в которых он пребывал, темные и светлые мысли, сопровождавшие и вмешавшиеся в строки, были слишком личными. Он не мог делиться с чужими тем, что доверил бумаге. Возможно также, что у него были художественные претензии к тому, что написал. А возможно, таков был его ответ миру, который выработал правила и условности, коверкающие интеллектуально-духовную природу человека.
Свое решение он передал Максу Броду, ближайшему другу, которого, с согласия Брода, назначил своим душеприказчиком. Тот сам был писатель, и достаточно проницательный человек, и знал цену рукописям Кафки (к тому времени напечатан был только один рассказ). Собственно говоря, в те дни Брод единственный понимал мощь и масштаб его редкостного дара. Брод потратил большие усилия и все время, которое у них оставалось, на то, чтобы переубедить Кафку, предлагал компромиссные варианты, но ничего не добился. Завещание было предельно ясно: уничтожить.
Брод его не выполнил. Он сохранил весь архив и через некоторое время стал публиковать отдельные вещи. Франц Кафка получил мировое признание и как автор книг, и как уникальное порождение человеческого рода. С тех пор идет непрекращающийся спор о поступке Брода. Он дал миру небывалого прежде писателя. Но нарушил посмертную волю доверившегося ему человека. Моя позиция – он совершил преступление, прежде всего. Но я в этот спор не влезаю. Я допускаю, что ангел тьмы и ангел света по очереди вызывают его душу на свой страшный ковер и обойдутся без моего мнения.
Тем временем история продолжалась и докатилась до наших дней, не потеряв напряжения. Брод отписал все, чем владел, в том числе рукописи Кафки, своей секретарше, с которой многие годы был в близких отношениях. Секретарша умерла в 101 год, разделив свое наследство, в том числе рукописи Кафки, между двумя дочерьми. Которым, соответственно, было (и есть – все случилось два года назад) по 80, плюс-минус. Сестры, гражданки Израиля, объявили, что литературная сторона архива Кафки представляет для них интерес второстепенный по сравнению с материальной. Не удержусь перевести эти слова на обиходный язык: что он написал, нам до фени, нас интересует, сколько это стоит, если продать. Национальная библиотека Израиля предъявила свои права на архив. Она объявила написанное Кафкой «достоянием еврейства». И потребовала открыть архив, не отбирая при этом у сестер права материального владения. Суд согласился с их доводами. Архив открыли – в пяти банковских сейфах в Израиле и в двух в Швейцарии. К тому, что лежит в их квартирах, сестрицы не подпустили.
Преступление, совершенное над Кафкой, я вижу в том, что человек был поставлен в положение, когда он не может распоряжаться собой, своей волей и своей собственностью. И не потому, что такова воля Бога, а потому, что такова воля некоего Брода и прочих, тоже людей. Я не исключаю из этого списка и библиотеку, для которой Кафка, натурально, ее собственность. Это то же самое насилие, которое учиняется испокон веков над теми, кто не может ответить должным сопротивлением, над теми, кто заведомо слабее. Над детьми и женщинами. Над рабами, пленными, узниками концлагерей.
В 1968 году, в аккурат когда умер Брод, я выступал свидетелем в суде, разбиравшемся с архивом Ахматовой. С ней обращались, как с телом, которое при жизни произвело энное количество папок с текстами, имеющими денежную ценность.
Мы думаем: тот, кто умер, уходит от насилия. Умерший и сам так думал. Не тут-то было.
31 августа – 6 сентября
Не написать про минувшее лето, его беспощадную стихию, жестокость, к которой никак не применим эпитет «летняя», заведомо положительный, нельзя. Но и писать о том, что только что пережито и продолжает переживаться, а главное, о чем единственно шел разговор, в квартирах, на дачах, в метро, по телевидению и радио, сутками, неделями, месяцами, как-то неловко. Когда лето только начиналось, стали поступать известия о изобилии белых грибов. В предварительный, майский выезд на дачу я испытывал все большее возбуждение, проезжая мимо одиноких или группами стоявших вдоль трассы грибников с выставленными на продажу полными корзинами, ведрами, сумками. Приехав, сразу кинулся в лес и тоже вернулся с изрядной добычей, и раз, и другой, и третий. Будущее представлялось многообещающим – если прибавить к этому Оку с высокой водой и чемпионат мира по футболу, который должен был вот-вот начаться. В надвигающейся беззаботности едва слышно дребезжал единственный диссонанс: если действительно жизнь пойдет так вольготно, о чем будут мои колонки для «Еврейского слова»?
Тем более что я уловил указание и на грядущую политическую бессобытийность. Авантюра с морскими судами, назвавшими себя «флотилией свободы», укрепила меня в мнении, что лето этого года обойдется без военных операций в том районе, без «летних дождей» и «расплавленных свинцов». Антиизраильская провокация выглядела жалкой, запущенной за неимением ничего лучшего, не имела перспектив на сколько-нибудь серьезный не то что конфликт, а рядовой скандал. Собственно говоря, она уложилась в один день: пара последовавших недель не в счет – нормальный срок пошуметь-побазарить. День же был 31 мая, закрытие весеннего сезона, назавтра открывался новый, и, как в театре, к началу второго акта первый бледнел и отчасти забывался. Помню, я подумал: это будет «лето без евреев» – в том смысле, что как ньюсмейкеры они берут перерыв, субботний отдых. Своего рода шмита.
Так и случилось. Но Израиль все-таки вышел на нашу сцену. В совершенно неожиданном виде – знаменитого зноя пустыни. Бесконечного белесого без единой тучки неба. Горячего воздуха, все равно – неподвижного или изнуряющего ветерком. Вызывающего непрерывный пот и непрерывно иссушающего его. Словно бы индустриально производимого. Ветхозаветного. Что это не высокопарные образы моего воображения, подтвердили две старушки на улице провинциального города Алексина. Идя впереди меня, одна говорила «небо сошлось с землей», вторая отвечала, я не мог разобрать что. «Небо упало на землю», изменила первая формулировку. Да, согласилась вторая, вселенский потоп.
Как известно, жара для израильтян не погодное явление. Не тема для обсуждения подобная новости или зачина светской болтовни. Короче, не английский дождь. Это условие их существования, и, как в России зимой не выходят из дому без пальто, так в Израиле – без воды в бутылке и с непокрытой головой. Мой московский знакомый вел сравнение ежедневных температур в Иерусалиме и у нас. Иерусалим безнадежно отставал – настолько, что впору было полететь туда вдохнуть прохлады.
Для меня за этим стояло нечто большее внешнего сопоставления. Особенно когда начались пожары. Мы оказались в ситуации израильтян, которых в дополнение к многомесячному пеклу держат в постоянном физическом, нервном и психическом напряжении. Обстреливают ракетами кассам. Окружают шахидами, готовыми зажечь, взорвать, спалить тебя и землю, на которой ты в данную минуту стоишь, в обстоятельствах, которые вовсе не кажутся угрозой. Вчера этот участок лесного возгорания был решительно и бесповоротно потушен. Вчера здесь уже взрывал себя другой шахид, он разорван на куски, мертвые похоронены, раненые госпитализированы. Почему же сегодня все с начала?
Это лето не было только природным бедствием. Алексинские старушки не городили просто мифологическую и суеверную чушь. Они, как и я, интуитивно ощущали, что отклонение от норм в атмосфере, солнечной активности, произрастании трав, агрессивности насекомых так же как именно такое, а не другое схождение звезд, не только как-то там наукой объясняются или, наоборот, не объясняются. А еще и – как выражался от начала веков человеческий род – ниспосланы. Во всяком случае, это что-то, от чего нельзя избавиться, что нельзя изменить, что можно только терпеть. За что ниспосланы и для чего, неизвестно. Если угодно, в наказание. Не от слова «казнь» – потому что не нашего ума дело объяснять таинственную волю нашими вкусами и понятиями. А от слова «наказ» – которое тоже не очень-то поддается нашим представлениям и соображениям. Что-то нам этим малым катаклизмом наказывают делать, чего-то не делать, а что именно, надо спросить у тех, кто мудрее нас. Кто оставил после себя книги поосновательнее газетных колонок.
И вот что еще приходит в голову после такого лета. Мои близкие, друзья, хорошие знакомые, обстоятельствами вынужденные провести порядочно времени в Москве, очень раздражаются, когда им говорят: да-да, представляю себе, у нас (на Оке, на Волге, на Истре) тоже наползал дым, нечем было дышать, по полночи не спали. Не надо подставлять на место их опыта собственный, на место задымленности мегаполиса дачную. Уверен, что только политически заряженный субъект или недоумок способен ставить в вину правительству климатическую катастрофу. Другое дело, как оно перед ней пасовало, как не справлялось. Поэтому хотелось бы, чтобы, когда лето 2010-го будет позади, из охлажденного кондиционерами, а зимой подогретого центральным отоплением Кремля оно прекратило ставить в вину руководителям и рядовым гражданам Израиля противостояние с мусульманами и не советовало, как из него выйти. Они противостоят той же самой всесожигающей стихии. С образованием их государства эта стихия получила цель, смысл и форму – уничтожение этого государства. Цена жизни внутри стихии и вовне несопоставимы. Объятая огнем сосна, губящая человека при падении на него, тоже погибает. Но пожарных вызывают тушить лес, а не поджигать деревню. Хотя бы для того, чтобы уравнять шансы. Цивилизация дошла до того, чтобы создавать комитеты защиты деревьев от человека. А неплохо бы и наоборот. Даже если человек еврей.
19–25 октября
Эта колонка вполне легкомысленная. И повод к написанию не больно серьезный, и сопутствующие обстоятельства, и непосредственный толчок забавный. Но настолько в газетных и прочих материалах, информационных и обзорных, в частности и в наших колонках, преобладает драматическое, тяжелое, мрачное, неразрешимое, что почему бы не позволить себе раз в год – да не в год, реже – от всего этого отдохнуть?