Главный режиссер Московского ТЮЗа Гета Яновская поставила в своем театре пьесу Фернана Кроммелинка «Прощай, ты, ты, ты…». 1 октября была премьера, она открывала новый сезон. Когда спектакль кончился – а весь он был праздничный, яркий, прошел с несомненным успехом, – десятка два зрителей, друзья постановщицы, поднялись к ней в кабинет. Поздравить, содвинуть бокалы, обменяться впечатлением. Провозглашались тосты, рассказывались разные истории, имеющие отношение к событию. В театре всё, включая поведение кассиров, контролеров, капельдинеров да и прогуливающихся по фойе зрителей, театрализуется, всё театр. На сцене театр, за кулисами, везде. Абсурдный, лицедейский, многоцветный, веселый, смешной.
Одна из рассказанных историй была такая. Когда спектакль только затевался, одна из артисток говорит: «Кроммелинк? Прекрасно знаю». А назвать его известным у нас автором ну никак нельзя. Родился в 1888-м в Париже, жил в Бельгии, прожил 83 года. Хотя в России в свое время отметился – но когда это было, в 1922 году! Мейерхольд поставил тогда его пьесу «Великодушный рогоносец». Очень заметный получился спектакль, очень много о нем говорили. Через несколько десятилетий ставили ее в Саратове, в московском «Сатириконе», без громкого эха. Так что знают его имя немногочисленные театральные спецы. И вдруг эта артистка. Как? что? откуда? «А у меня есть подруга, грузинка, между прочим, великолепная кулинарка, специалистка по маринадам и солениям, так ее сын учится в еврейской гимназии в Тбилиси, и они там его проходят как выдающегося драматурга-еврея». Слышавшие начинают проверять по Интернету – ни одного об этом факте упоминания. С другой стороны, слово вылетело, и хотя все биографии свидетельствуют, что мать была француженка, отец бельгиец, затолкать это слово обратно в небытие не удается. И, боюсь, не удастся. Об этом позаботится поговорка «нет дыма без огня» и засевшее раз навсегда в память сомнение: пусть француженка, пусть бельгиец – а бабушки-дедушки?
Маленькие народы любят иметь в своем составе мировых знаменитостей. Евреи в этой любви занимают одно из первых мест, если не самое первое. Года два тому назад мне на глаза попался сетевой журнал «Биг Соккер» (Большой Футбол). В нем оказался опубликован список игроков-евреев из самых известных: Бэкхем, Кака, еще дюжина имен. В отдельную рубрику было выделено «По слухам, имеют еврейскую кровь» – еще несколько. Но до слез трогала последняя строчка: «Андрей Воронин, ведущий полузащитник «Ливерпуля»; не еврей, но играл за одесский “Черноморец”». Эх, играть бы Кроммелинку за бельгийский «Антверпен»! В Антверпене большая еврейская община, все ювелиры, и тогда позиция тбилисской гимназии и тем самым сообщение подруги и ссылка на нее актрисы получают сильную (пусть и косвенную) поддержку и основательность.
Люди плохо знают, как устроен и чем держится мир, поверхностно понимают человеческую натуру. По большей части, они лишь представляют себе то, се, пятое-десятое, причем весьма приблизительно. Наши представления нам дороже любых знаний. Мы хотим, чтобы жизнь совпадала с нашими представлениями, и настаиваем на том, что она совпадает. Например, что чем больше выдающихся людей в нации, тем более выдающаяся эта нация. И если мы к ней принадлежим, то национальная слава каким-то образом распространяется на нас. И не то чтобы делает нас выдающимися, но какой-никакой отсвет ее славы достается каждому, то есть и нам тоже. Вот такая приятная и никому не вредящая иллюзия.
Теперь о пьесе. Надо сказать, что Кроммелинк замечательно разбирался в принципиально иллюзорной природе представлений. Про это и написал. В главную героиню влюблены все мужчины, один так, другой этак, она их влюбленностями играет, ими самими повелевает, приближает, отдаляет, унижает. К женщинам относится снисходительней, но тоже свысока – ее обольстительности не соперницы. До мужа ей нет дела, не ставит его ни во что, он болен, она ждет его смерти. Это первый акт. Второй начинается его смертью, организацией похорон, подготовкой к переменам. Они происходят, но такие, каких никто не ждал. Уже в конце первого акта появляется молодая женщина, которую принимают за его дальнюю родственницу. Оказывается, она его возлюбленная – любовница, которую он горячо, глубоко и преданно любил, делал проникновенные, возвышенные, трогательные признания, писал прекрасные письма. Чего никогда не получала от него жена. Только равнодушие. Он не испытывал к ней интереса, на ее измены не обращал внимания. И когда с его смертью она узнает правду, все в ее жизни – и в пьесе – переворачивается. Не он ей был чужой, а она ему. Ее представление о себе было как о предмете всеобщих вожделений, зависти, как о победительнице. А оказалось, что, позови он ее, достанься ей хоть часть любви, какую он чувствовал к той, – и ничего больше не надо, ни чьих влюбленностей, ни романов, ни репутации светской львицы.
Первый акт был прелесть, сплошное веселье, буффонада, полет. Масса света, чудные костюмы, точно выбранная музыка, просторно сконструированная сцена. Мы от таких спектаклей отвыкли. За комедию, водевиль, фарс, оперетту выдается по преимуществу непристойность, похабель, площадной стеб. Во втором акте вперед вышли «чувства», радости поубавилось, смех вытеснили переживания. Но все равно это был другой театр. Мы живем торжественно и трудно, как сказал поэт, и более или менее такую же жизнь нам показывают со сцены. Это русская традиция – идейности, сострадательности, актуальности. А «Прощай» – зрелище. Без интеллектуального давления.
Хотя, когда выходили из зала, я услышал, как идущий сзади мужчина говорит спутнице: «Это они к снятию Лужкова поставили. Что все от героини отвернулись – как от него»… Политизированная страна. Представления о представлениях.
26 октября – 1 ноября
О достоинствах творческой личности мы судим по лучшим ее произведениям. Авраам Б. Йегошуа – писатель редкостного настроя, содержания, знания человеческой природы, замечательный писатель. Лет пятнадцать назад я прочел его роман «Г-н Мани», в английском переводе. По-русски он вышел в маленьком иерусалимском издательстве и не был замечен, а жаль, такие книги нечасты. Сейчас в серии «Проза еврейской жизни» вышла «Смерть и возвращение Юлии Рогаевой» (издательство «Текст»). Тоже прекрасная книга, она выходила по-русски и раньше.
Йегошуа – сабра, семья жила сперва в Палестине, теперь в Израиле, уже пять поколений. Говоря об израильтянах, мы часто забываем об одной из самых радикальных перемен, происшедших за последние 60 лет с евреями как нацией. Из народа, преимущественно со всех точек планеты эмигрирующего, они превратились в собирающийся в едином месте – иммигрирующий. Разумеется, оседали и в Америке, и Германии, но большинство уезжало в Израиль, и все к этому привыкли. Поэтому первое, что привлекает особое внимание в книге «Смерть и возвращение Юлии Рогаевой», это сюжет – острый, драматический и, необходимо прибавить, отнюдь не выдуманный. Оказавшаяся по стечению обстоятельств в Иерусалиме русская женщина, решившая без права на жительство задержаться в стране как можно дольше, погибает в одном из терактов. Гроб с ее телом отправляют в российскую глубинку, чтобы подросток-сын и старуха-мать похоронили ее на родине. Новые обстоятельства становятся причиной того, что ее должен сопровождать начальник отдела кадров хлебопекарни, где она работала уборщицей. К нему присоединяются два газетчика, в России встречает израильский консул – таким образом героиня реэмигрирует из Израиля.
Это роман-притча. Я уже упоминал в газете о, с моей точки зрения, недостатках этого жанра. Приточность, то есть второй, аллегорический план истории ограничивает свободу действий персонажей. Притча ведет к заведомо известному концу, получается что-то вроде того пресловутого висящего на стене ружья, которое в последнем акте обязано выстрелить. Но притча «Рогаевой» содержит такое обилие символов, и все они так самостоятельны и по собственной воле (на вид, по крайней мере) выбирают направление, что не вызывают подозрений в своей органичности. Хлеб – основа биологической жизни и основа Божественной заботы о человеке, он тот же самый, который ели вместе с Моисеем вышедшие из Египта. Но в книге его пекут в известной на всю страну хлебопекарне в печах, оборудованных по последнему слову техники. Поступки действующих лиц психологически абсолютно оправданы, мотивы их не просто достоверны, а единственны. И хотя они выступают не под именами, а под названиями своих формальных характеристик: Старик, Кадровик, Журналист – это живые люди в обыденной действительности, в реальной топографии города, степи, зимы, в безошибочно написанных интерьерах лачужек, квартир, заводского цеха, заштатного аэродрома, военного грузовика. И вместе с тем пространство, в котором они живут, их встречи, их мысли и слова нагружены содержанием под стать ветхозаветному.
Главное же, что это роман о любви. Опять-таки вполне реальной и конкретной. Но в то же время совершенно естественно объясняемой и стыкующейся с платоновской философией. О которой ясными словами говорит в напряженной ночной сцене один из персонажей – заваривший весь сыр-бор с поездкой, по первому впечатлению поверхностный демагог, в молодости учившийся на философском факультете. Таковы, более или менее, все герои Йегошуа. В них нет плоскости, они неожиданны, они меняются не только в зависимости от существенной перемены обстоятельств, но и сиюминутной атмосферы. Как это только и бывает с живыми людьми. Любовь завладевает ими, как всеми нами, – необъяснимо, даже алогично. Самая тонкая, и точная, и пленительная линия сюжета – то, как принимавший Рогаеву на работу Кадровик, не запомнивший ее, обративший на нее ровно столько внимания, сколько на любого другого, понемногу проникается все более глубоким чувством к ней, можно сказать, влюбляется. Ее лицо ускользнуло от него при той служебной встрече. Оно воссоздается в его воображении из рассказов о ней, из взволнованности тех, кого задел облик и манеры этой женщины, кто не мог пройти мимо ее красоты. Потому – чтобы не замутнять этот складывающийся в его сознании образ – он и отказывается взглянуть на нее в морге, потом в сопровождаемом им гробу, потом на отпевании в церкви. Потому же она единственная, кто имеет в книге реальное имя, Юлия Рогаева, а к нему и второе, приснившееся герою – Мириам.