Однако опровержение слов Адорно появилось еще раньше, чем он их изрек. Однажды ему пришло письмо из Лондона от неизвестного музыковеда Ганса Гюнтера Адлера, который осведомлял адресата, что рецензировал на Бибиси одну из его книг. Также он упоминал, что является автором академического труда о Терезиенштадте (Терезине). Терезиенштадт – один из известных нацистских лагерей смерти. В начале 1942-го тридцатилетний Адлер, родившийся и живший в Праге, был с женой и ее родителями в него депортирован. Естественно ожидать, что пафос исследования, предпринятого одной из жертв, будет темпераментно обвинительным, но оказалось, что его можно назвать скорее вообще лишенным пафоса. Эта 900-с-лишним-страничная книга представляет собой исчерпывающее описание концлагеря в разнообразных аспектах от антропологии до экономики. Один из первых ее читателей – писатель Брох – характеризовал авторский метод как «холодный и пунктуальный, не только схватывающий все существенные детали, но и уводящий в глубь, где выявляются размера ужаса», а манеру письма как «чрезвычайно живую». Называется эта книга, ставшая в Германии основополагающей в изучении Катастрофы, сухо: «Терезиенштадт 1941–1945».
Что касается живости манеры, в этом нет ничего удивительного, ибо автор – поэт. Там, за колючей проволокой, в шаге от смерти, Адлер создал сто тридцать лагерных стихотворений: сто в Терезине, остальные при пересылке в Аушвиц и из Аушвица в лагеря, примыкавшие к Бухенвальду. Это классическая по форме поэзия, с регулярным ритмом и рифмой. В отличие от пронзительного и афористичного вывода Адорно о «варварстве» стихосложения на земле, удобренной пеплом и прахом шести миллионов индустриально истребленных человек, убежденность Адлера состояла в том, что стихи необходимы. Не только как ответ на внутренний творческий импульс – возможно, важнейшую силу, определявшую саму его жизнь, – но и для восстановления в себе человечности во время происходившего вокруг. В одном из позднейших интервью его спросили: «Не является ли акт написания такой книги [как «Терезиенштадт» и другой научно-исследовательской «Администрированный человек» (то есть подвергнутый административному взысканию)] формой самоистязания, бесконечным вспениванием ужаса, который большинство людей предпочло бы в себе подавить?» Адлер возразил: «Я бы не сидел здесь сегодня перед вами, если бы не написал ее. Эта книга обуславливает мое самоосвобождение». Он уточняет: «Я чувствовал, что не могу двигаться дальше, что боль случившегося оставит во мне бездну отчаяния, зияющую пустоту, если я не попробую преодолеть чудовищность и интеллектуально и эмоционально; и у меня не было другого выбора кроме как начать исследование». Стихи еще непосредственнее возвращали ему самоиндентификацию и волю к жизни.
Осенью 1944-го мать его жены назначили к отправке в Аушвиц (отец умер в Терезине), дочь и зять решили ее сопровождать. Прибыв, мать немедленно попала в список отбракованных в газовую камеру, для дочери невозможно было оставить ее без поддержки, она ушла с ней вместе. В конце войны Адлер вышел на волю и вскоре эмигрировал в Лондон. Кроме двух книг документально-аналитических, он написал еще пять романов и много стихов. Во всех его художественных произведениях так или иначе фигурирует лагерный опыт и глубокое, в деталях, органично усвоенное знание материалов о истреблении. Ни то, ни другое не выделено в судьбах его героев как экстраординарное. Под углом зрения автора это еще один эпизод в жизни любого европейского еврея – в определенной степени соразмеримый с психотравмами детства, школы, общества. Здесь можно увидеть дань кафкианству. Но если у Кафки невыносимость жизни, включая бытовой ее аспект, предопределена самой конструкцией человеческого существования, то у Адлера лагерная зона сконструирована уже человеком с заведомой практической установкой на то, чтобы жить в ней было невыносимо. По-другому этот подход отражен в коротких посвящениях, предпосланных его выполненным с подчеркнутой объективностью исследованиям. «Терезиенштадт» посвящен Гертруде, «в течение тридцати двух месяцев делавшей для своей семьи все, что могла на пределе сил»; «Администрированный человек» – погибшим в лагере его родителям.
Мучения, выпавшие, свалившиеся, ниспосланные самым обыкновенным людям, все равно в Аушвице, в Гулаге, под бомбами, в облавах, не принесли человечеству ничего положительного, ни единой крупицы. Никакой душеспасительной перемены мировоззрения, никакой закалки. Не говоря уже – справедливости. Так утверждают бесспорные в этой области авторитеты начиная с Варлама Шаламова – вот и Ганс Гюнтер Адлер тоже. Я не знаю, ни почему, ни зачем это произошло. Ради страха Божия, подзабытого человеческим родом? Пусть так – но на сколько его хватило? Уходит память о Терезине, о Колыме, некоторые уже представляют это как нечто пожалуй что и полезное, необходимое, «упорядочивающее». А какая была в 1930-е, в 1940-е боль, когда узнавали о тех, кто только что стал лагерной пылью! И как больно сейчас, когда вот-вот окажется, что мучились они даже ни для чьей памяти.
Правда, придут новые мучения, отложатся новой мучительной памятью о себе. Чего-чего, а этого добра хватит.
19–25 июля
Регулярно по телевидению, в журналах-газетах всплывает сюжет о роботах. Все больше схожих с человеком. Специальные культурологи и журналисты немедленно начинают взволнованный разговор о скором приходе нового людского рода: он будет жить не как нынешний, а сотни лет. Так вот – чем им заниматься так долго, не наскучит ли? Перед летом, к примеру, прошла такая волна: показывали квази-тетку, улыбавшуюся и что-то отвечавшую оператору, квази-мужичка, потрясающе складывавшего кубик-рубик. Футурологи тут как тут, с нечеловеческой важностью, с убийственным занудством высказались в том смысле, что они к такому повороту дел давно готовы. Сюжета этого, думаю, хватит и на следующие 500 годков и на 1000. Только зачем человечеству человекоподобные киборги, если оно не очень знает, что делать со стариками теперешними, с нами? Об этом бы потолковать. Ведь всех касается. Все, если не умирают прежде прихода старости, в нее въезжают, вплывают, вбредают. Да и не доживающим дано наблюдать ее со стороны: на улицах, в скверах, в сберкассах.
Подходы к этой теме существуют разные, самый разработанный – и самый внедряемый в сознание людей – демографический. Дескать, человечество «стареет», молодым и работоспособным приходится кормить все большее число немощных. Это приводит к трудностям и конфликтам, экономическим, социальным, политическим. Такого рода наблюдения, а главное, производимые из них выводы, прямо примыкают к (если не вытекают из) мальтузианской теории перенаселенности. Когда я учился в школе, имя Мальтуса звучало несравненно чаще, чем можно сейчас вообразить, а тогда объяснить. Почему-то его (родившегося в середине XVIII века) изображали одним из самых злостных извергов человечества, наймитом и прихвостнем империализма. Правда, рыцарское благозвучие, слышавшееся в его имени, сводило нападки на нет. А когда в начале 1990-х я год жил в Оксфорде и проходил мимо Джизус-колледжа, который Мальтус окончил, то ничего кроме симпатии и уважения он во мне уже не вызывал. И заключения, к которым вела его теория, что бедность бедных проистекает не из-за эксплуатации их богатыми, а из-за их размножения, за которым не успевает производство продуктов питания, выглядели вовсе не человеконенавистническими, как припечатывали их наши ботаничка, историчка и учительница основ дарвинизма, а довольно логичными. Тем более что Джизус-колледж располагается недалеко от городского рынка, где наблюдалось скорее изобилие, чем недостаток еды.
Конечно, прогресс медицины, таблетки и меры социальной помощи прибавляют стареющим людям по десятилетию, а то и двум. Некоторый переизбыток стариков сравним с положением транспортного парка в нашей стране, где после покупки нового автомобиля старую развалюху не выбрасывают, а дарят подрастающим детям или безмашинному дядюшке. Но и то и другое не катастрофа, а затруднение, его можно «разрулить». В России граждан пенсионного возраста грубо приблизительно 20 %. Примерно столько же и тех, кому еще нет пятнадцати лет. То есть шестеро из каждого десятка должны кормить, кроме себя, еще двух малолеток и двух пенсионеров. (В США чуть больше одного пенсионера, в Израиле одного. Но в Израиле же еще и одного религиозного.) Это много, социальная дисгармония на вид угрожающая. Однако въедливые борцы за правду постоянно приводят сведения о куда более угрожающем воровстве высших, средних и низших эшелонов власти. Числа похищаемых миллиардов где однозначные, где двузначные, и на борцов никто в суд не подает. Если всё сложить, то государство запросто и этих двух зажившихся потянет, и еще парочку. В общем, как сейчас говорят, не переживайте.
Хотя, конечно, не раздражать разнообразные эшелоны власти эта одна пятая часть населения не может. Выказывать раздражение публично мешают две причины. Во-первых, это голоса на выборах – с которыми, с выборами, не так уж трудно совладать, научились, но все-таки десятки ведь миллионов. Во-вторых, как отмечено в начале колонки, и сами эшелоны к преклонному возрасту, погромыхивая, ползут. Даже Путину, по умолчанию вынесенному за скобки подозрений в неблаговидных поступках, на будущий год 60. Как говорил солдат Швейк – призадумаешься.
Если дурака не валять, катастрофа старости – явление никак не общественное, а исключительно личное, для каждого индивидуальное, и лишь под таким углом зрения – универсальное. У старости нет будущего. Тем самым у нее нет настоящего, ибо настоящее без будущего – просто тиканье часов и перелистывание настенного календаря. А для того, у чего нет будущего и нет настоящего, прошлое превращается в свалку случайностей, ошибок и просвистевших мимо, как сквозняки, мгновений счастья, которое уже не вспомнить, в чем выражалось и почему так называлось. Прибавим к этому неуклонное изнашивание организма, телесные боли, слабеющий ум, учащающиеся приступы малодушия, прижизненное забвение. И что можно с этим поделать? Ничего. Потому что нечего. Жить, как всегда жили. По-разному жили: окружали каким-никаким уходом – оставляли помирать в пустой избе – запирали в удушающих камерах. Что есть у старости этому противопоставить? Было такое поверье, что с годами приходит мудрость. Может, когда-то и приходила, но не сейчас. Сейчас в лучшем случае хитрость. Так в ней ни у какого возраста нет недостатка, стало быть, и тут молодые обскачут.