Другой эпизод. Столовая для евреев из России. Кто приехал учиться, кто по делам, кто лечиться. С войной все лишилось смысла. Они выгнаны из университетов, у них отнят бизнес, хворые расхворались еще сильнее. Все застряли во враждебной стране, воюющей с их родиной. Все страдая ждут конца войны, встречи с родными и близкими. Равные в несчастье, они говорят о своем, советуются друг с другом, как жить, когда вернутся домой. А «когда советуешься и строишь планы на будущее, уже вроде как полдела сделал. Оттого что они постоянно говорят и размышляют о России, она превращается в их воображении в идиллическую страну, где все обстоит хорошо и все люди честны и прямодушны».
И еще один фрагмент. Рассказчик навещает старика, своего давнего знакомого. Эмигрант из Коцка, он стал крупнейшим специалистом книжного дела, получил докторскую степень. Невероятный эрудит, знаток множества частных библиотек, каталогизатор. Собрал собственную прекрасную коллекцию… Роман Агнона близится к концу, жизнь этого редкого ученого мудреца тоже. Он говорит гостю: «Ты, наверно, все еще продолжаешь покупать книги. И когда закончится война и откроются пути, ты, возможно, вернешься в Страну Израиля и захочешь взять их с собой. Не советую. Книгам и евреям – им подобает рассеяние. Это понимал еще праотец Иаков, когда “разделил людей, бывших с ним, и скот мелкий и крупный и верблюдов, на два стана, и сказал: если Исав нападет на один стан и побьет его, то другой может спастись”. Тебя удивляет, что я все время цитирую стихи? С того дня, как погиб мой сын, я не могу ничего читать, кроме священных книг».
Вот, собственно говоря, и всё. Из беглых встреч, из несущественных разговоров, из простеньких слов соткана замечательная книга. О начале нашего времени. Прошло сто лет, сохранились не только те же координаты, а и их взаимное расположение. Нового только скорость передвижения и мобильные телефоны. Иллюзорная экономия срока жизни – и симуляция присутствия в местах, где тебя нет. До сих пор.
28 августа – 3 сентября
Пишу колонку о Лондонской Олимпиаде назавтра после ее окончания. А ближайший номер газеты по случаю летнего отпуска выйдет через две недели. Так что не только успеют новости протухнуть, но и тухлый их запах выветрится. Запах да, но дух ничуть. Поэтому – о неистребимом духе.
Первая мировая Олимпиада была когда-то при царе-батюшке, и так о ней и вспоминают – как о чем-то доисторическом, полуизысканном, полусветском, спутанном из зимы и лета, с джентльменами на коньках-норвегах и барышнями-теннисистками в длинных юбках. Немассовый, назовем его так, спорт. А вот первой из современных, в которой участвовал СССР, я уже был азартный наблюдатель. В 1952 году Сталин решил показать, где народу лучше прыгать: под крылом матери-партии, или под гнетом империализма. Дело было нешуточное. Побеждать надо было не как сейчас, единоросски-патриотически с предоплатой и небедными гонорарами, а кровь из носа и хорошо бы только носом ограничиться.
Наблюдатель – это я прихвастнул. Прочесть, что в газетах пропечатают и в кинохронике смонтируют, вот и все наблюдение. Параллельно соревнованиям и куда яростее, чем они, шло то, ради чего все нашей пропагандой затевалось – счет очков. Заранее было ясно, что по медалям, по золотым без сомнения, но и по общему числу, мы Америке проиграем. А то и ФРГ проклятой. ФРГ была по-своему отравней США, она подрывала светлый образ и авторитет ГДР, Восточной, нашей, Германии. Поэтому хитромудрые счетоводы плюсовали первые шесть мест. Шестое – одно очко, пятое – два, четвертое – три, и так далее. И так мы шли ноздря в ноздрю с американцами и опережали западных немцев. Но и при такой изобретательности не получалось совсем уж вровень, поэтому судей, поднимавших руку не нашему боксеру, трактовали исключительно как наймитов Уолл-стрита и на этом тоже как-то с очками химичили. Происходило это в Хельсинки, а с Финляндией наши вели себя строго, не забалуешь. Хозяева держались предупредительно. Скандалы начались потом, главным образом, из-за подозрений в не той половой принадлежности некоторых наших атлеток. О допингах в те патриархальные времена речи не было.
На нынешней, 30-й по общему списку или 15-й после Хельсинской, «большевизанской», дела для наших с самого начала пошли хуже некуда. Горстка медалей бронзовых, щепоть серебряных, а золотых, при уже двузначном их числе у китайцев и американцев, три. У дзюдоистов. То есть в узко-приватном измерении как раз удачно: наш президент – обожатель именно дзюдо. Но ведь не для него одного так хлопотали, собирали полутысячную команду. Худший день пришелся на понедельник 6 августа. Если у нас в сборной была спортсменка на голову выше всех в мире, то это прыгунья с шестом. Чемпионка двух Олимпиад, мировая мультирекордсменка. И она проиграла. 3-е место, бронза. А золото – ее, наше – досталось американке. Врагине по определению. И это далеко не всё. Утром того дня на Марс сел американский космический аппарат, а назавтра снесло с маршрута очередную нашу ракету со спутниками.
При чем тут Олимпиада, при чем шест? Может быть, при том, что все сообщения сошлись в одной пятерке Яндексовских новостей. Но ощушение связанности, а не просто случайного совпадения событий довольно назойливо давало о себе знать. Уже давно, перед соревнованиями высшего ранга в особенности, разговор в СМИ – а СМИ транслятор разговора наверху – идет не о быстроте, легкости и силе, а о том, сколько запланировано первых, вторых и третьих мест. Пиком этого подхода к спорту стала реплика нашего комментатора легкой атлетики. На лондонском стадионе, после победы российской бегуньи, он в истерическом восторге сказал партнерше, с которой вел репортаж: каждый бы день по золотой медали, то-то руководители федерации были бы довольны… Во всеуслышанье. Руководители. Прозвучало так откровенно холуйски, что даже она, направленностью мало чем от него отличавшаяся, ответила сконфуженно: ну, наверно и мы все были бы рады.
Этот дух я и имею в виду. Дух, определяемый намерением нравиться тем, от кого зависишь. Любое начальство снизу доверху хочет слышать, что все хорошо. Что женщина в майке РФ, которая подпрыгнула на два сантиметра выше американки, лучше той, которая в такой же майке махнула в длину меньше другой американки. Когда награждали американок за победу в эстафете, эта самая комментаторша вообще ни словом о них не обмолвилась, только повторяла, как счастлива поздравить наших со вторым местом. Если сказать ей, что это не лучше, а просто выше или быстрее, она с грязью смешает. Потому что если лучше, тогда всё лучше – политическая система, власть, наша жизнь. И лично ей лучше. За несколько дней до окончания важное лицо в Кремле сказало, что наше участие в Играх – провал. Что началось! Ни в коем случае! Выступаем прекрасно! Тут еще и медалей немного подвалило – считай, чуть ли не победители. Другое лицо, не ниже сказавшего, заявило: не провал, а триумф. Этакий правительственный кризис.
Вообще-то у наших в Лондоне совсем неплохо получилось. И баскетболисты, и волейболисты, и прыгун, и прыгунья, и бегунья, и пара гребцов, и боксер очень симпатично, не говоря уже – здорово, свое дело сделали. Врать не буду: когда две барышни, плескаясь в воде, кладут коленко на бедро друг дружке, мне не по уму, за что им дают золотую медаль. Такую же, как толкавшему ядро, плывшему кролем, шпарившему через барьеры и так далее десятиборцу. Спортивность акробатов на сетке и девичьих стай с лентами тоже мне недоступна. Что-то вроде вышивания с баллами за сложность элементов и художественность. Но ведь для этого и суют в олимпийскую программу все больше видов. За три сотни перевалило. Бадмингтон. Казалось бы, дачные утехи. Нет, и за это медали. И, естественно, мелкое жульничество, и дисквалификация, в результате наша пара берет свалившуюся с неба бронзу и заявляет, что это шаг вперед.
Теперь про евреев. Фридзон, наш, на последней секунде забросил в корзину какой-то команде немыслимый мяч. Других не замечено. Если он, конечно, еврей.
4–10 сентября
В дни отпуска, на который уходила в августе газета «Еврейское слово», произошло нерядовое событие, прокатившееся громким эхом по общественному пространству нашей страны и достаточно внушительно отозвавшееся за границей. Это судебный процесс над тремя совсем молодыми женщинами из некой арт-группы «Pussy Riot». В конце февраля, на масленицу, нарядившись по-карнавальному, они устроили в главном православном храме Москвы короткий спектакль, сплясав и спев перед иконостасом то, что они обозначили как панк-молебен. Центральное прошение молебна было «Богородица Путина прогони». Их, как поется в старой заводной песенке, – поймали, арестовали, велели паспорт показать.
«Пусси райот» переводится на русский дословно «Кискин бунт», но «пусси» имеет по-английски еще и обсценный смысл. В данном случае на нем все и держится, поскольку члены группы начинали как феминистки. Мужчинам, называющим женщин этим оскорбительным словом, они отвечают на их языке: вы хотите утвердить свое тупое превосходство, обзывая нас <…>, ну а бунтующих <…> не хотите? О том, почему их выходка вызвала реакцию властей и церкви, абсолютно, как выяснилось в дальнейшем, не стыкующуюся с показанным ими представлением, можно прочесть в ясной, точной и яркой статье философа Михаила Ямпольского, напечатанной в августовском журнале «Новое время, the new times» № 25.
Мне бы хотелось поговорить об аспекте этого дела, лежащем вроде бы на поверхности и вместе с тем широко, а может и никак, не обсуждаемом. О категориях целого ряда человеческих объединений, настаивающих на том, что к ним нельзя предъявлять претензий. Объединения могут быть общественные, начальствующие, бюрократические, религиозные, национальные и некоторые другие. Вообще говоря, нежелание получать знаки недовольства – в самой природе человека. Начиная с детского возраста и до смертного часа. Но, живя в общежитии и неизбежно причиняя друг другу неудовольствие, люди выработали систему взаимных уступок. Каждая сторона старается отыскать или изобрести причину, по которой именно ей позволено не уступать. В нашей действительности особенно непримиримо выдвигают свои права на такое положение и защищают его прежде всего власти, но также чиновничество, политики, богачи – и кто только еще не выдвигает и не защищает? Нельзя предъявлять претензий к депутатам Думы, членам Единой России, членам избирательных комиссий, ОМОНу, патриотам, фанатам, нашистам и так далее. В общем, ко всем – кроме тех, чьим недовольством можно пренебречь, обозначаемых расплывчатым понятием «население». Тех, которых привилегированные называют «они», а обделенные привилегиями – «мы».