митета по подготовке к празднованию разгрома фашистов заниматься своим прямым делом, а не рассчитывать на поддержку Запада. Здравый смысл подсказывает.
Когда взялись 50 лет назад переименовывать Сталинград, то есть отнимать у воевавших город, за который они сотнями тысяч погибали, «надо было умнее думать», как говорила одна маленькая девочка про все на свете. Но сейчас бьются не за Сталинград, а за Сталина. За оценку его роли в войне и вообще в русской истории. Я в этой битве не участвую по той причине, что роль кошмарная, я это знаю как одиножды один один, и другие мнения не рассматриваю. Рогозин в пикировке с Кудриным (см. «Взгляд частного человека» в прошлом номере «ЕС») критиковать министерство обороны милостиво разрешил, но при этом «не кликушествовать». Надеюсь, по самому тону сегодняшней нашей колонки ясно, что ее автор не кликушествует. Но по ряду других признаков ясно, что он еврей. То есть гораздо хуже, чем кликуша. Понятие «еврей», как уверены массы людей, в преобладающем большинстве неевреев, вбирает в себя все отрицательные человеческие качества и проявления. И даже то малое меньшинство, которое с этим не согласно, а то и возмущено как расистским предрассудком, не станет отрицать, что что-то в еврее есть, как бы это сказать, электрическое. Напрягает он общественное пространство. Простым своим наличием. Простым приоткрыванием двери даже с немедленным последующим извинением «простите, ошибся». Выражением лица. Именем-фамилией. Шевелюрой, лысиной, очками. Электризует. Как сейчас говорят – зажигает. Присутствующие заинтересовываются, чуть-чуть напрягаются, угрюмеют. Становятся готовы – к чему-то, что до этого мгновения не могло произойти, а теперь может. Еврей, думают. Про татарина не думают. Про удмурта в худшем случае думают, не Депардье ли. А еврей – это информация, а информация, она чревата.
Поэтому нечего мне – и шире: нам – совать нос не в свои дела. В общем-то, во все. Но в обсуждаемом здесь частном случае – в переименовывать или нет. Тем более что Сталин когда уже углядел грядущий приход нынешнего позорного положения дел и еврейскую в них руку. В 1939 году – до космополитов, до врачей-вредителей. Он в беседе с Коллонтай тогда якобы сказал: «Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний».
Я написал «якобы» не потому, что это невероятно не похоже на Сталина и невероятно похоже на вставленное в наши дни. К примеру, на линию и стиль газеты «Завтра». И не потому, что я не верю, что генсек так по-детски неизобретательно наводил собеседницу и будущих потомков на мысль, что ему «припишут» злодеяния. Это к тысячам-то его собственноручных подписей на пачках расстрельных бумаг, на истребительных разнарядках коллективизации! И не потому, что не верю, что он в тот период так думал о сионизме, если вообще о нем думал. Особенно когда я дочитал до его слов, что «сионизм будет стремиться уничтожить наш Союз». Звучит никак не предвидением гения в духе болгарской колдуньи Ванги, а явным дубовым перебором фальшивки – образцом антиеврейской риторики 1990-х годов. И не потому, что слово «якобы» больше других слов употребляют фельетонисты в намерении бросить тень на то, с чем не согласны. А потому, что в дневнике в аккурат тех дней Коллонтай отметила: «Сталина так и не видела. Досадно!»
Всем понятно, что «не скрывать своего однозначно положительного отношения, в том числе с экономико-инвестиционной точки зрения», к возвращению имени Сталина, – и легче и эффектнее, чем запустить ракету так, чтобы она не упала в океан. Но Сталин, в первую очередь, заклинание: не забывайте, что мы можем с вами сделать. Выявлять происки сионизма, уличать в подыгрывании Западу легче и эффектнее, чем рассчитать и собрать «Зенит». Но Запад применительно к летательному аппарату это сторона света, как и зенит – направление, куда аппарату лететь. Не стоит, претендуя на руководство страной ради устройства в ней нормальной человеческой жизни, так увлекаться дешевыми метафорами. «Очистим Москву от мусора». Семь лет назад был такой лозунг. У партии «Родина» и ее тогдашнего лидера, а нынешнего вице-премьера и главы оргкомитета. Кто мусор? Кто дворник? Кто в очищенной останется жить? Слишком много мишеней. Не сообразить, какую брать на мушку.
19–25 февраля
Мы живем, ориентируясь на условности и стереотипы. Мы все, весь мир. Белокурый голубоглазый прошел – понятно, ариец, и, ясное дело, по убеждениям нацист. Брюнет, набриолиненный, усы – грузин, карманы лопаются от денег, кинжал… Мисс Марпл – дублерша Пуаро у Агаты Кристи – так угадывала преступника. Вот почтальон у нее в деревне такой же был тонкогубый, как этот лорд, так же при ходьбе раскачивался, так же глаза щурил и – тетушку мышьяком отравил. Так что и ваш этот владелец поместья, я вам говорю, вексель подделал.
На этом основаны миллионы репутаций, для которых носители их не сделали ровным счетом ни вот столько. Ни индивидуумы вроде почтальона, ни сообщества, к которым принадлежит выдуманный мной грузин. Но с мнением, особенно с предубежденным, бороться невозможно. Критяне всегда лжецы, злые звери, утробы ленивые. Так сказал поэт, один из семи великих мудрецов Эллады, на Крите родившийся и всю жизнь проживший. Это вошло в историю как эталон парадокса: дескать, если все критяне лжецы, а ты критянин, так и ты, стало быть, лжешь и слова твои – наговор на земляков. Но в начале новой эры те же самые строчки были процитированы высшим христианским авторитетом и вошли в новое вероучение с личным его примечанием – «свидетельство это справедливо». И когда мы с женой неделю жили на этом острове, с утра до вечера убеждаясь в правдивости, расположенности и трудолюбии местных жителей, в нас шевелилась неуютная мысль, а не думают ли они, что мы об этом приставшем к ним клейму не забываем.
В исключительном положении находятся актеры, в особенности кино. Театральные тоже, у них, хотят они или не хотят, есть индивидуальные амплуа, и кто известен как герой-любовник, тот будь любезен не лезть в простаки, не путать публику. Но в кино актер, удачно сыгравший негодяя, приглашается сыграть в другом фильме другого той же породы, в третьем третьего, и когда он наконец хочет порвать с этим привязавшимся к нему характером и появляется как персонаж положительный, прежние роли не отпускают его. Зрители видят за добряком, за невинной жертвой, за очаровательным гулякой предшествовавших им негодяев. Критики сравнивают новый образ с теми, к которым привыкли, и сравнение как правило в пользу привычных. И даже если новая роль понравится и получит признание, память, которую оставили негодяи, продолжит тонким ядом отравлять впечатление от доброты, жертвенности и очарования.
В молодости я полтора года был слушателем Высших сценарных курсов. Они помещались в старом Доме кино на Воровского (Поварской). Раз, мне помнится, в квартал в нем устраивалось общее собрание актеров Мосфильма. Я обожал приходить в зал, наслаждался их выступлениями. Те, кого я видел только на экране полупризраками-полуплакатами, недосягаемыми, вселенски знаменитыми, воплощались в людей. Точнее, старались вести себя как люди, – но постоянно скатывались в цитаты из каких-то не узнаваемых мной ролей, не столько говорили, сколько подавали реплики. Внешняя обыденность мероприятия доводила происходившее до полной фантасмагории. Наименее интересным было какое-никакое реальное содержание: недовольство предлагаемыми ролями, жалобы на невысокий гонорар, конфликты с режиссерами. Но все это искупалось непроизвольной игрой, забавными гримасами, присловьями, выскакивающими сами по себе. Самым частым было: «И лицо свое я с собой унес». Мол, прочел дрянной сценарий, понял, что играть нечего, разругался – и лицо свое я с собой унес. И показывал, как берет в ладони лицо, снимает с себя как маску и кладет как арбуз под мышку.
Я вспомнил про это, посмотрев новый фильм Тарантино «Джанго освобожденный». У Тарантино ставшие, как описано выше, маской актерские внешность и манера – один из приемов. Если в предыдущем его фильме актер сыграл немца-эсэсовца, выслеживающего евреев, то в этом он играет немца, выслеживающего прячущихся преступников, но при этом борца против рабовладельческой системы Юга и конкретных рабовладельцев. Если в предыдущих лентах черный актер играл у него бунтаря и киллера, то здесь он, напротив, добивается высокого положения полным послушанием и сотрудничеством с хозяевами. Прежние маски используются для усиления эффекта новой роли по приципу контраста. Иными словами, мы смотрим «Джанго», но словно бы на фоне всего творчества этого режиссера.
Кинотеатр я выбрал ближайший к дому, 15 минут пешком, еще детей своих, когда были маленькие, туда водил, главным образом на мультики. Сейчас кресла просторные и к ним приделаны подстаканники для картонок с поп-корном. И билеты не по 20, разумеется, копеек, а по 8 долларов. Претензий к этому не имею, наоборот, кино американское и обстановка соответствующая – как на Таймс Сквер. Но сеанс длинный, кончился в 11 вечера, и вышел я из пышных пейзажей штата Миссисипи не на Бродвей, а на улицу Костюкова, совершенно черную и совершенно безлюдную. Слабые редкие фонари, не освещая дорогу, сгущали мрак и пустоту. Я решил пройти к троллейбусу – правда, крюк, но хоть не эта сплошная ненаселенка. Замаячили впереди две фигуры, я на всякий случай приготовился – дай закурить, дай мобильный сделать короткий звонок. Нет, обошлось, азиаты, но воспитанные. Ближе к остановке стали попадаться кучки юнцов, а хоть бы и наркоманов, не мое дело. 20 минут ожидания троллейбуса… И тут я подумал: а почему бы Тарантине не монтировать к последним кадрам своих кинокартин и такие куски – зритель после сеанса в неуютном районе города? Раз режиссер включает в зрительское впечатление такую реальность как не связанный с сюжетом типаж актера, почему бы не сделать ее еще более грубой, более реальной? Контраст так контраст. Идет человечек, физиономия интеллигентная, на кого-то похож. На кого-то не того. Уж не педофил ли ночной? Не хакер ли? Не разыскивают ли его как организатора беспорядков на Болотной площади из фильма «Анатомия протеста»? Дать бы ему на всякий случай, чтобы глаза не мозолил.