Сколько раз мы или наши знакомые попадали в такую ситуацию. В хронике моей семьи застрял эпизод с дядей, который с детства умел мелодично свистеть. Однажды на уроке к нему привязался мотивчик, начал исполнитель почти неслышно, но увлекся, донеслось до учительницы – кто свистел? – захваченный врасплох, он не нашел ничего лучшего, как объяснить: «Само высвистнулось». Смешно сказать, эпизод этот отозвался и в моей судьбе, правда, совсем по-другому. В бытность студентом я пошел на борцовский матч между нашим, Технологическим, институтом и Холодильным. Счет был равным, все решалось в последней схватке. В общем реве тяжеловесу-холодильщику показалось, что судья дал свисток, он остановился, наш пришлепнул его к ковру, мы выиграли. Враждебный лагерь орал, что свисток был. Я, не помня себя от восторга, закричал: «Может, это я свистнул!» Свои вывели меня на улицу под усиленной охраной, но объяснения затянулись надолго, время от времени противники обменивались плюхами, пару раз, помнится, зацепило меня.
Сравнивать эту чепуху со случаем Якова Гейма, носившего на груди и спине желтые звезды, неуместно, отдаю себе отчет. Свои дурацкие истории я привел здесь только потому, что такое неконтролируемое сиюминутное вранье под воздействием момента – в человеческой природе. В нормальной обстановке оно может разве что привести совравшего к пустяшной неприятности. Но в гетто! В окружении автоматчиков! Возможно, в присутствии доносчиков! Начать с того, что запрет иметь радио – один из главных в зоне. Радио – пружина романа. Причем пружина наподобие вечного двигателя. Люди, даже не желающие быть вовлеченными в эту историю, не говоря уже о вдохновляемых ею, хотят знать о продвижении или остановках русских каждый день и каждую минуту и в мельчайших подробностях. От Якова требуют новостей, он вынужден придумывать их: военные действия, перемещение линии фронта. Он знаменитость – и как фигура, притягивающая к себе жителей гетто, и как источник опасности для них.
Чтобы найти такой неослабевающий генератор повествования, надо быть очень изобретательным повествователем. Бекер родился в 1937 году. В Польше. С раннего детства был заперт в гетто, потом в концлагерь. Согласимся, было бы странно, если бы обладающий ярким литературным даром и прошедший через такой опыт писатель стал сочинять романы, не касающиеся так или иначе Катастрофы. Катастрофа – реальность и материал его книг, но он пишет о ней скорее целомудренно, чем обличительно. Понятно, что устройство нацистской системы унижения и истребления заведомо противоестественно, нестерпимо, постоянно выводит на гибельные, леденящие кровь коллизии. Но и они становятся повседневностью, напряжение сменяется относительным успокоением, хождение по краю смерти делается привычным, оставляет место бытовым отношениям, чувствам, какому-никакому юмору.
Из выдумки о спрятанном радиоприемнике вырастает приключенческий сюжет. Реальность Шоа придает ему трагическое величие. По этому принципу выстроена почти вся античная драматургия. Изначально существует миф, зрители знают его отдельно от сцены, они следят за персонажами, помещенными в его измерения. Само его пространство пронизывает своими силовыми линиями действующих лиц, превращая их в великих мифологических героев. Этим сильнее всего действует книга Бекера на читающую публику, все более отдаляющуюся от времени событий. В этом главная причина ее успеха, его долговременности, полученного автором признания.
Читатели в России находят в романе дополнительный полюс притяжения. Сколько длится повествование, центральный интерес горожан сосредоточен на приходе русских войск. Вопросы «где сейчас русские? не слышен ли грохот их пушек?» – в центре всеобщего внимания. Нынешние их соотечественники непроизвольно испытывают гордость – принадлежности к стране, чьих солдат ждут с таким нетерпением. Гордость, далекую от казенной. Даже если уже знают, что после освобождения жизнь ни освобожденных, ни освободителей не станет малиной. Как в знаменитом стихотворении Кавафиса, когда «многие предвидят, что появится коварный Эфиальт и что мидяне все-таки прорвутся».
10–16 сентября
Два самых злободневных на сегодня события – выборы московского градоначальника и решение американцев бомбить Сирию. И надвигались они параллельно, и вызывали интерес одновременно, и вообще для нас, в России и особенно в Москве, выглядели взаимосвязанными. Связь эта стала реальной, когда ее предъявил публике президент. В одном из выступлений он сказал, что Собянин соберет процентов 65 голосов, что про Навального «говорят» то-то и то-то плохое и что госсекретарь США «врет, и ведь знает, что врет», когда утверждает, что Асад использовал химическое оружие против своих граждан. Это придало какую-никакую окраску бледной предвыборной кампании Собянина, в которой он появлялся на телевизоре из раза в раз в окружении неподвижных, с исключительно серьезными лицами мужчин или бесконечно преданных женщин. Первые суровостью подтверждали, что каждое его слово, которые все эз гуд эз голд, суть правда и только правда, о чем бы ни шла речь; вторые, о чем бы ни шла речь, нетерпеливо ждали, когда улыбками можно выразить ему обожание. В обоих случаях он демократично, но в то же время и по-начальнически высился между ними и что-то говорил.
Что это с препирательствами о Сирии действительно связано, для меня сошлось в слове «врет». Не Собянин, не Навальный, не госсекретарь, не, не дай бог, президент, а, так сказать, наличие, произнесение, запуск в публичный оборот самого этого слова. Со школы: – Врешь! – Сам врешь! – Ты так соври!.. Его выпархивание из даже детских уст вызывает в сердце слышащего непобедимую убежденность, что – врут. Кто, не важно. Важно, что мы в пространстве, где врать допустимо, более того – не врать нельзя. Стоит это понять, как доказательства хлынут потоком. Например, что на концерте в поддержку кандидатуры Собянина было около 30 тысяч человек, а Навального – от 2 до 15 тысяч. От 2 до 2 с половиной может быть расхождение при подсчете, от 14 до 15 – может, но от 2 до 15 – никогда. А если все-таки так, тогда и 30 – сомнительные.
Точно так же, что Асад не врет, когда говорит, что не применял химического оружия, а повстанцы врут. Или что госсекретарь врет, а наши нет. Или наоборот – разницы никакой. Доказательства госсекретаря основаны на разведданных ЦРУ, а наши на чем? На том, что Асад последнее время подпирает повстанцев и ему не выгодно нарушать международную конвенцию, да еще так вызывающе? Но помнится, что и насчет убийства Политковской глава государства приводил этот же довод, и ничего, убили. И Старовойтову, и Маркелова с Бабуриной, и Щекочихина, и Листьева, и, и, и, и. Кому-то, может, было и невыгодно, но главнее те, кому выгодно, такие всегда имеются. Счет убитых в Сирии в гражданской войне идет на десятки тысяч. Кластерные и термобарические бомбы Асад запросто швырял, а химические постеснялся? Или у нас есть какие-то сведения такие неоспариваемые, что мы говорим, а вы верьте? Предъявить их не можем потому, что они насколько верные, настолько и секретные?
Объявленные в президентском указе 65 % объявлены были непродуманно и напрасно. Собянин, какой он ни самовыдвиженец, но при этом кандидат кремлевский, государственный, тут не шути. Теперь надо было эти 65, кровь из носа, набрать, иначе ведь ослушание, не так ли? С другой стороны, если 65, а то и больше наберется по-честному, то никто не поверит. Патовое положение. С Сирией дело посерьезнее. Ближний Восток, одно от другого очень близко, и вообще всё поблизости, тут Иран, тут Израиль, может и полыхнуть. Но так эта часть Земли живет постоянно, все на ней живущие привыкли, и мир к тому, что они привыкли, привык. Кроме Российской Федерации. Ей, считают ее власти, нельзя не принимать участие в установлении там порядка. И надо же такому случиться, что как выборам мэра в Москве предшествовал День города, так планируемой военной акции против Асада – саммит G-20 в Петербурге. Ясно было, что политических дивидендов этот слет Путину принести не может. Тем не менее он заявил, что больше половины участников против акции. В тот же день американцы сообщили, что 11 стран, стало быть, как раз больше половины, за акцию. И стало быть, одна из сторон сказала неправду. И опять: не так интересно, какая, а интересно, что ощущение нас не обманывает – врут.
Я человек советской закалки: кто мэр Москвы, мне совершенно все равно. Домашние меня пристыдили, что я не иду на выборы, поэтому я пошел. Подал свой голос, точнее комариный писк, за одного из кандидатов – за кого, не скажу. Мнением моим по поводу Сирии никто не заинтересовался, так что я вчуже то сочувствовал суетящимся властям, то изумлялся. Действовали они на международной сцене и говорили так же, как дома на выборах. Но принимались их усилия и методы там и тут по-разному. Наши власти не допускают такой возможности, что провозглашаемое ими вызовет открытое недоверие, несогласие, вообще какое-то сопротивление внутри страны. Поэтому оспаривание их слов и тем более пренебрежение к ним извне ставит их в двусмысленное положение и крайне раздражает. Возникает состояние как бы раскола сознания. Оно требует объяснения, прежде всего самим себе, и тут как нельзя более кстати вражеское окружение, возглавляемое Соединенными Штатами. Вообще-то оно используется, чтобы объяснять наши неприятности широкому населению. Если в него всерьез поверят руководители, это тревожный знак. Но как временная мера – годится. Правда это или неправда, занимает только таких частных лиц, как я. То есть процент, вполне укладывающийся в статистическую погрешность, почему его (а внутри него таких, как я) можно не принимать в расчет. Что поделаешь, политика, как известно, искусство возможного, а возможного иногда не найти ни молекулы. Раздел Европы Гитлером и Сталиным. Дело врачей. Тогда политика – искусство вранья.
В любом случае, результаты Собянина утешительны весьма умеренно: ~51 % (голосов) умножить на ~33 % (явку) = ~17 % (жителей) выбрали нам мэра. А от Сирии так и так ничего утешительного не дождешься, в какую сторону ни повернутся события.