— Если его забыл бог, то не могли забыть мы...
— Черт побери, это верно! Знакомься, пожалуйста. Капитан Петтерсон.
— Мы с тобой должны встретиться.
— Ну еще бы! Да ты погоди. Мы сейчас договоримся. Тут у меня совсем незначительное дело к господину бургомистру. Если не возражаешь...
Капитан осуждающе посмотрел на Юджина: прежде всего надо было спросить его, можно ли вести разговор о делах, которые не подлежат разглашению, в присутствии русского офицера? Капитан поискал взглядом сочувствия у господина Лобке, но тот стоял молча, в скучающей позе, готовый только к повиновению.
Ясное дело, если бы господина Лобке спросили, согласен ли он решать какие-либо дела в присутствии советского офицера, причем спросили наедине, он ответил бы отрицательно. Он и к Юджину относился в глубине души без должного уважения. Уж если американский офицер так хорошо владеет немецким языком, то это все-таки немец, а значит, либо изгнанный из Германии еврей (хотя Юджин как будто и не походил на семита), либо беглец, либо предатель и вообще продажный тип. Нет, уважать Юджина доктор Лобке не имел оснований. Бояться — боялся, ведь тот носил американскую форму и два лейтенантских прямоугольника на погонах. Теперь он стал бояться его еще больше, поскольку тот оказался другом советского офицера. Немец, американский офицер, друг большевика, возможно по своим убеждениям и сам коммунист,— разве этого было недостаточно для опасений и осторожности?
Кончилось тем, что Лобке начал изображать из себя сверхстарательного чиновника, этакого песика, который лебезит и служит перед хозяевами.
Капитан Петтерсон, смешивая немецкие и английские слова, что-то стал говорить Аденауэру. Тот слушал его сосредоточенно, со вниманием. Господин Лобке поддакивал, кивая головой.
— Короче говоря, господин бургомистр,— вмешался Юджин,— я прибыл в Кельн с важной миссией, как вам об этом уже, вероятно, доложил капитан Петтерсон, и для выполнения этой миссии мне необходим человек, который в совершенстве, до мелочей знал бы город. Этакий идеальный гид, которому известны все закоулки, ходы и выходы в ваших кельнских развалинах. Откроем туристскую компанию в вашем городе. Я — первый! Американский турист в побежденном немецком городе — это звучит прямо-таки здорово! Но мне нужен гид! Мужчина или женщина — безразлично. Хотя — не стану кривить душой — желателен мужчина. У женщин слишком длинные языки, а я не люблю, когда у меня над ухом чирикают. Мой бывший партизанский командир может это подтвердить. Я не воспринимаю не только женской трескотни, но и автоматной. Стремился как можно скорее уничтожить ее источник.
— Я невольно попадаю в довольно-таки затруднительное положение, господа,— бургомистр развел руками.— Согласитесь — это весьма неожиданно. Кроме того, я хочу, чтобы вы поняли меня. Трудно, почти невозможно отыскать человека, который бы знал, да еще в совершенстве, Кельн. Здесь все разрушено, все изменилось, почти ничего не возможно узнать. Лабиринт руин...
— Прошу прощения,— вмешался Лобке.— У меня скромное предложение для господина лейтенанта.
— Наш милейший господин Лобке имеет предложение,— вежливо наклонил голову в сторону американцев Аденауэр.— Мы слушаем вас, господин Лобке.
— Недавно был арестован некий господин Кауль,— несмело начал Лобке.— Арестован, как бывший эсэсовец. Оказалось, однако, что господин Кауль вполне честный человек с незапятнанной репутацией. Мы собираемся выпустить его из тюрьмы.
— Ну и выпускайте,— пожал плечами Юджин.— Или, может, вы думаете, что я генеральный прокурор? И что я буду рассматривать дела всех ваших господ каулей-мау- лей?
— Господин Кауль как раз был бы человеком... тем, в котором нуждается господин лейтенант.
— Чего же вы не говорите об этом сразу? Где он?
— В тюрьме. Но его можно доставить сюда хоть сейчас же.
— Я сам поеду за ним.
— Только хотелось бы предупредить господина лейтенанта...— Лобке запнулся.
— Ну, что там еще?
— Этот господин Кауль... Он, вообще-то говоря, слеп...
Все посмотрели на Лобке как на сумасшедшего.
— Так зачем же вы морочите мне голову?! — вспылил Юджин.— Я прошу проводника, а вы обещаете мне слепого. Это что — саботаж? Подрывная деятельность?
— Объясните, господин Лобке, что вы имели в виду?— сказал бургомистр.
— Я имел в виду именно то, что господин Кауль слеп, но зато знает Кельн, как никто другой.
— Как может знать слепой, если зрячие не могут ничего разобрать! — в сердцах воскликнул Юджин.
— Господин Кауль слеп уже двадцать пять лет. Двадцать пять лет он живет в Кельне. Когда-то он был боксером. Необычайное ощущение места позволило ему в совершенстве ориентироваться в Кельне. Во время войны он ночью был проводником по городу. Показывал дорогу к бомбоубежищам. Это героический и необыкновенный человек. Уверяю вас, господа, абсолютно необыкновенный человек!
— Гм...— пробормотал сбитый с толку Юджин.— Интересно было бы увидеть этого слепого боксера, который разгуливает по городу, ориентируясь лучше любого зрячего. Может, ему вмонтировали в мозг радарную установку? Я хочу поглядеть на этого вашего Кауля. Где он? В тюрьме? Поехали в тюрьму! Михаил, хочешь поехать вместе со мной?
Но предупредительность господина Лобке была беспре-дельна.
— Прошу прощения! — сказал он.— Но я уже распорядился, чтобы господина Кауля доставили прямо сюда. Возможно, он уже здесь. Если разрешите...
— Ну что ж, разрешаем,— махнул рукой Юджин.— Давайте его сюда! Каких только чудес мы не насмотримся в этой Европе!
Лобке поклонился и вышел. Аденауэр переступил с ноги на ногу. Не знал, как держать себя. Грубая военщина всегда шокировала его. А то, что происходило сейчас, просто возмущало. Нужно обладать хотя бы минимумом вежливости, ведь перед тобой пусть не бургомистр немецкого города, пусть не глава будущей могущественнейшей партии, пусть не вполне вероятный кандидат на пост канцлера! — но просто человек преклонного возраста, человек, который годится тебе в отцы, если не в деды! Эта война так испортила сердца... Война да еще коммунисты. Недаром же здесь, рядом с американцами, торчит этот большевистский агент!
Бог знает где отыскал этого странного слепого боксера Лобке. Приходится только удивляться его изобретательности! Если бы не знал наверняка, что взял его к себе, подчиняясь настоянию епископа, то мог бы подозревать, что предусмотрительного и хитрого доктора подсунули ему какие-то потусторонние силы.
— Господа! — обратился к присутствующим бургомистр.— Быть может, вы присядете? Я человек глубоко штатский, я не привык к такой стремительности в действиях, как это диктует ваша профессия и ваша молодость, поэтому простите, если я несколько растерялся.
— Э, пустяки! — ободрил его Юджин.— Мы не будем вам мешать, господин бургомистр. Работайте себе, мы подождем в соседней комнате. Там, кажется, просторнее. О’кей!
Бургомистр проводил их в гостиную. Не мог же он оставить своих гостей, вернее своих хозяев!
Доктор Лобке появился минуту спустя в сопровождении мрачного верзилы с неподвижным взглядом. Кауль шел настолько уверенно и твердо, что непосвященный человек никогда не принял бы его за слепого.
— Господа, разрешите представить вам господина Кауля,— сказал Лобке с поклоном.
— Здравствуйте,— буркнул Макс.
— Вы знаете Кельн? — спросил его Юджин.
— Как собственный карман.
— И можете ходить по городу без поводыря?.
— Да.
— Но ведь вы не видите?
— Разве для этого непременно нужно видеть? Достаточно чувствовать под собой землю и то, что вокруг.
— Вы могли бы быть моим помощником? Проводником по городу?
— Если вас это интересует — мог бы. Это намного лучше, чем сидеть в тюрьме,— Слепой хрипло засмеялся.
— Это верно, что вы профессиональный боксер?
— Когда-то был им.
— Теперь позабыли?
— Нет, почему же? Могу набить физиономию кому угодно, если, конечно, возникнет в этом необходимость.
— Даже мне?
— Если вы смыслите что-нибудь в боксе, то почему бы и нет?
— А если не смыслю?
— Тогда не стоит пачкать руки.
Юджин подмигнул Михаилу: сейчас, мол, я его обработаю.
Скиба сделал движение, чтобы удержать американца. Вспомнил, как когда-то в лесу Юджин сбил своим кулачищем пана Дулькевича, и ему стало неловко за товарища. Нападать на слепого — это все-таки непорядочно.
— Может, попробуем? — сказал Юджин, приближаясь к Каулю.
— Вам непременно хочется получить свое?
— Допустим.
— Тогда получайте!
И Юджин был нокаутирован одним ударом. Ударом молниеносным. Юджин успел только охнуть. Он упал боком на ковер, подвернув под себя руку, и ошарашенно уставился на слепого, который даже не улыбнулся.
— Мне кажется, вы именно тот, кого я ищу! — воскликнул он, лежа на ковре.— Что вы скажете, господа?
Капитан Петтерсон досадливо поморщился: ему не по душе было такое мальчишество лейтенанта. Лобке был весь предупредительность и внимание. Бургомистр чувствовал себя отвратительно. Мало того, что перед его глазами устраивали недостойный спектакль, теперь еще ждут от него каких-то слов. Ибо раз все молчат, должен говорить он, самый старший здесь.
— Господа,— сказал он патетически,— запомните эту сцену! Она во многом символична. Господин Кауль — это как бы весь немецкий народ. И наш народ вправду такой. Он слеп, но могуч. Слепые силы бродят в его могучем организме. И силы эти нужно соответственно направить. Нацисты направляли их только во вред, наша задача — дать им проявиться в добрых делах. И когда перед моими глазами американский гражданин убеждается в силе немца, то я невольно заглядываю в грядущее. Я уже вижу, как полная благородства и молодеческого задора Америка ведет за руку старую, порядком потрепанную злым роком, но сильную духом и мудрую Германию.
Он подошел к Юджину, чтобы помочь ему подняться. Хотел быть учтивым до конца. Но Юджин вскочил сам.
— Черт его побери, господин бургомистр! — воскликнул Юджин.— Вы видите много, но не все. По крайней мере, так мне кажется.