— И мы будем есть шашлык и вспоминать голодные месяцы наших скитаний.
— Вспомнить есть что.
— А пока — давай выпьем. Возьмите стопку, господин Кауль. Сидеть вместе с нами и не пить — это все равно что сидеть в церкви и не молиться. Ну, где же твой шашлык, Михаил?
— Сейчас, сейчас...
И действительно, стеклянные двери раздвинулись, но вместо шашлыка перед ними предстала молодцеватая фигура незнакомого офицера.
Защитного цвета фуражка с четырехугольным жестким козырьком и белым орлом над ним, мундир из толстого-претолстого сукна, бронзовые пуговицы, галифе, лакированные сапоги с высоченными, по колено, голенищами, френч, перетянутый ремнями, большущий пистолет, болтающийся на животе. Усы. И не какой-нибудь там помазок под носом, а настоящие, лихо закрученные кверху усы, спесиво надутые щеки, крепко сжатые губы... Только очки в толстой черепаховой оправе несколько портили воинственный вид офицера и сбили с толку и Михаила, и Юджина, хотя через мгновение они оба вскочили со своих мест.
— Пан Дулькевич!
— А вы думали! Я, я, герои воевать пальцем в сапоге! — сказал майор Войска Польского, протирая одной рукой вспотевшие очки, а другой обнимая друзей.— Я, майор Дулькевич, прошу панство, пся кошчь, до ясной Анельки, фура бочек с горилкой!
— Как вы добрались до нас, пан Дулькевич? — спросил Михаил, когда улеглась радость свидания и они сели за стол выпить за новую встречу.
— Поглядите в окно, и вы увидите мой лимузин с красно-белым флажком. Я теперь амбасадор. Прибыл из самого Лондона! Панство не слыхало про пана Арцишевского? А про пана Миколайчика? Про того понурого фацета со сви-нячими глазками ничего не слыхали? Но ко всем дьяблам! Не буду же я рассказывать вам первый. Я таки майор, а вы оба только лейтенанты, но... пан...
— Пан Кауль,— подсказал Юджин.— Мой помощник. Он немец. Штатский. К сожалению — инвалид. Слепой.
— Сочувствую,— Дулькевич поклонился слепому.— Но как вам нравится? Эти шмаркачи считали, что пан Дулькевич тоже слепой. Что он не найдет их в Европе! Что они спрячутся от него! До ясной холеры! Я нахожу хороших людей, как собачка трюфеля! Ну, добже! Почему вы, пан Скиба, накачиваете нас одним только коньяком? Если у вас нет трюфелей или польского бигоса, то, может, у вас найдется шматок какой-нибудь паршивой буженины?
— Сейчас закусим кавказским шашлыком,— сказал Юджин.
— Думали ли мы тогда о такой роскоши? — Пан Дулькевич даже руками всплеснул.— Коньяк десятилетней давности и кавказский шашлык! То вам не фарамушки!
Принесли шашлык. Это вызвало новую волну восхищения у пана Дулькевича. Он снял очки. Купил их в Лондоне,— глаза уже не те... Конечно, очки не очень подходят к майорскому мундиру, конфедератке и сапогам с высокими голенищами. Но он надеялся вскоре сменить этот мундир на штатский костюм. Жилет, белый или гранатовый, маринерка из мягкого джерси, выутюженные брюки, манжеты, как тогда, у синьоры Грачиоли... Очки придают ему вид дипломата, даже министра, на худой конец. Но сейчас они немного мешали. Особенно слушать... и пить коньяк. И есть вкусный шашлык.
Первым начал рассказывать Скиба. О Риме, о Париже, о боннской переправе и ДДТ, об Аденауэре, о ребенке Дорис, которого он наконец довез сюда и устроил у хорошей женщины. Какая жалость, что они собрались так поздно. Скоро ему уже ехать домой. Как только закончит отправку своих людей, как только добьется, чтобы поставили памятники на могилах павших бойцов — и домой, домой, домой! Ждет не дождется этой минуты. Приглашает их к себе на Украину. На Днепр...
У Юджина было много чего рассказать о Сицилии. Его, сына фермера, прежде всего приводила в восторг чужая природа с ее чудесами и неожиданностями. О службе своей он умолчал. То, что не подлежит разглашению,— нечего об этом и говорить. Сказал, что работает здесь в Military Government. Ничего интересного. Тоже рвется в Штаты. Война окончена, зачем терять драгоценное время и торчать в этой сумасбродной Европе!
Пан Дулькевич пережил целую одиссею. Италия — Лондон— Рейн были только узлами в запутанной сети его скитаний за эти несколько месяцев. В Италии он попал к андерсовцам: как каждый поляк, очутившийся там. Попал к андерсовцам, героям Монте-Кассино, и... увидел, что это за армия! Кой черт! Андерсовцы гонялись за итальянскими девушками; они все вдруг забыли о том, что на свете где-то есть белокурые польки. А еще сдирали со стен объявления и призывы коммунистов-гарибальдийцев. Там были американцы, были новозеландцы, канадцы, но никто так не бегал за длинноногими итальянскими синьоритами и никто не накидывался так на каждое слово, написанное партизанами или гарибальдийцами-коммунистами. Был ли пан Дулькевич когда-нибудь коммунистом? Он вообще никем не был, кроме как коммерсантом. Но коммерсанты привыкли уважать своих коллег, так же как и своих коллег-противников. Кроме того, он насмотрелся, как работали гарибальдийцы. Они очистили половину Италии от бошей, и андерсовцам нечего было и соваться на ту половину, для них там работы не было. Срывать листовки со стен? В чужой стране? Пойти внаймы? Фе! Пан Дулькевич добрался до штаба и напустил там пыли в глаза, заявил, что он посол лондонского правительства и требует перебросить его если не в Польшу, то хотя бы в Лондон. Они запросили Лондон, кажется чуть ли не самого пана Миколайчика. И только тогда посадили на самолет в Риме, на аэродроме Чампино.
— Я совсем забыл...— прервал его Михаил.— В Чампино, на аэродроме, откуда я тоже летел, я встретил... угадайте, кого?
— Роупера! — воскликнул Юджин.
— Откуда ты знаешь? — удивился Михаил.
— Я тоже встретил его. Только не в Риме, а в... в другом месте. По дороге сюда. Стрелял в него. К сожалению, промазал. Война окончилась, а роуперы ходят по земле целы и невредимы. Их даже пули не берут...
Дулькевич посмеивался над их возмущением. Что там Роупер! Что значит шпионская мелкота, смесь криминалистов с лакеями! Байда! Пока он блуждал по гитлеровским тылам, пока умирали варшавские повстанцы, андерсовцы гонялись за итальянскими красотками, арабскими девушками из Ливана, а в Лондоне министры играли в правительство — Польша уже освобождалась, и в Люблине было сформировано настоящее правительство. Пан Миколайчик сдал премьерство Арцишевскому, который, чтобы оправдать существование своего правительства, решил опровергать то, что делало правительство люблинское. Он заявил, что Польше не нужны никакие чужие земли, имея в виду те западные, исконные польские, нынче возвращенные Советской Армией полякам земли. Дулькевич попросился в Польшу, но его отругали, одели в майорский мундир и послали сюда, на Рейн, чтобы он уговаривал поляков, собранных здесь по лагерям, не ехать домой, а ехать к пану Арцишевскому в гости. Он никогда не думал, что на Рейне может встретить столько поляков. В одной английской зоне их собрано около полумиллиона! Лагеря всюду. В каждом городе. Согнали сюда поляков со всех восточных немецких территорий. Первые слова освободителей были: «Не имеете права ехать на восток. Оставайтесь на месте или же отправляйтесь на запад. Кроме этого, можете заниматься чем угодно». Ах, с советскими людьми было то же самое? Но о советских людях заботились. Их опекали. О поляках не заботился решительно никто. Люблинских представителей сюда не пускали. Лондонские не делали ничего решительно. Поляки оказались без всякой цели, без всякой опеки, без руководства. Цель была одна — Родина! Но она осталась за плечами. Отделяли солдат от офицеров, вжешьньовцев от штатских. К каждому офицеру прикрепляли ординарца, чищибута, гонца и дьябл его знает кого еще! Началась муштра, дефиляда, начались расспросы. Целые комиссии из польских офицеров и офицеров союзнических. Вызывали по одному, заставляли заполнять какие-то карточки, спрашивали: «Хочешь ехать в Польшу?» А тому, кто хотел, паны офицеры говорили: «Ты рассчитываешь попасть в Польшу? А в Сибирь не хочешь? Польши давно не существует. Там большевики! Если хочешь жить, слушай нас...»
Он приехал, когда все уже было кончено. Военная миссия в Бад Зальцуфлен издавала газету «Слово Польське» по пятидесяти оккупационных пфеннигов экземпляр; там расписывались чудеса про Америку и Канаду, где поляков ждали золотые прииски и очаровательнейшие в мире леса. В Польшу не пускали никого. Кто заявлял, что хочет ехать домой, рисковал проторчать на Рейне всю жизнь... Зато тем, кто склонялся к Америке... но и это тоже было липой. Врачебная комиссия требовала стопроцентного здоровья. Квалификационная комиссия выпытывала обо всем начиная с колыбели и кончая гробом. «Ах, пан женат, имеет троих детей? Что ж он считает, что американцы будут кормить его детей? Пускай пан сидит здесь и получает посылки от ЮНРРА. Не будет ЮНРРА, будет ИРО[65], пусть пан не кручинится. Желаем счастливого сидения.Пан не женат? Ах, панська женка осталась в Польше? То, может, пан хочет поехать в Америку только для того, чтобы жениться еще раз и там оставить свою жену? Это глупости пан задумал, пускай лучше он посидит здесь, на Рейне. А, пан был безработным в Польше? То пан — просто лодырь. Америка в лодырях не нуждается. Пускай пан остается на Рейне».
Пан Дулькевич попробовал добиться у союзников, чтобы они предоставили транспорт для отправки тех, кто хочет вернуться домой. Ему терпеливо разъяснили, что раз он приехал из Лондона, то в крайнем случае может туда вернуться, но о выезде в Польшу пусть и не думает даже для себя, не говоря уже о тех, что сидят в лагерях. Но они не знают пана Дулькевича! Не знают, что он исходил Германию вдоль и поперек собственными ногами, не имея даже лимузина! Не знают, что у Дулькевича есть нюх. Он сразу вынюхал, что где-то здесь находится советский офицер. Кто мог думать, что это сам пан Скиба! Но теперь они снова все вкупе, и им не страшны никакие дьяблы. Страна может иметь два, даже двадцать два правительства. Но не могут эти правительства разорвать между собой одного человека. Он, пан Дулькевич, не даст себя разорвать. Приехал просить помощи у советского офицера, а напоролся на пана Скибу. Разве это не вспаняле