— Вы штурмбанфюрер? — Сонливость гестаповца сразу исчезла.— Прошу прощения. Я сейчас дам распоряжение. Через час унтер будет здесь. Если желаете, можете подождать.
— Благодарю. Я спешу. Позвоню вам по телефону,— на ходу бросил Финк, натягивая перчатку.
Он был удовлетворен. Еще не забыли! Помнят еще, что он работал в Берлине, каждый день виделся с Гейдрихом. С тем самым Рейнгардтом Гейдрихом, которого все эти крысы боялись как огня. Не забыли, помнят, Что он был знаком с рейхсфюрером СС Гиммлером, что ему жал руку сам фюрер. Бог мой, на каких сумасшедше высоких вершинах жизни может оказаться человек!
Финк вел свой куцый «опель» по пустынной ночной дороге и вспоминал прошедшие годы. Они казались ему теперь неправдоподобными.
С чего все началось? Ага, вспомнил. Он и Альфред Науйокс удрали с нудных институтских лекций. Здесь, в этом самом Кельне, выпили в ресторане Гертвига коньяку, смешанного с бенедиктином, потом подхватили двух девчонок, потащили их в Дейц и там на самом берегу Рейна изнасиловали. Кто же мог знать, что это дочки какого-то гамбургского туза! Они, видишь ли, приехали посмотреть на Кельнский собор и случайно попали в компанию веселых буршей. Короче говоря, Рольфа и Альфреда схватила полиция, они посидели немного в хмурой, наверно самой страшной в мире, кельнской тюрьме, потом их судили. К тому же судили дважды — один раз дома, в Кельне, а потом еще в Гамбурге, чтобы этот дуралей папаша успокоился. Этому пентюху даже на ум не пришло, что он обесславил своих дочек хуже, чем добрые бурши Финк и Науйокс! В Гамбурге, когда они, выслушав приговор, сидели в задней комнате суда, ожидая, пока приедет за ними тюремная машина, вдруг произошла встреча, которая повернула их жизнь совсем иначе, чем решили судьи, одетые в черные мантии. В комнату быстро вошел высокий светловолосый молодчик в сером костюме, взглянув сначала на Науйокса, потом на Финка, подмигнул обоим и сказал:
— Ничего были девочки, а?
Не ожидая реакции на свои слова, он закинул голову назад и захохотал, хотя видно было, что ему совсем не смешно, потому что он сразу же оборвал смех, словно подавился. Финк понял: незнакомец просто хочет испытать их. Поэтому он не смеялся в ответ, а сидел мрачный, как и раньше. Зато Науйокс, которому вообще было свойственно легкомыслие, захихикал, и это, видимо, понравилось незнакомцу.
Он вытащил из кармана маленькую фанерную коробочку с дешевыми айзенахскими сигарами, открыл ее и поднес сначала Науйоксу, потому Финку:
— Прошу.
У молодчика было породистое продолговатое лицо, голубые глаза, большой красивый нос, маленькие губы, по-детски припухлые, но плотно сомкнутые. Черты лица его были приятны, но красота эта казалась какой-то холодной, неприветливой, что-то портило ее, а что именно, Финк сразу не мог разобрать. Может быть, высокий, сплюснутый с боков лоб незнакомца, или его брови с острыми тонкими кончиками, или большие, как у летучей мыши, уши. А может быть, подбородок, тяжелый как гиря, чуть заметно перекошенный влево. Казалось, после кельнской тюрьмы и двойного суда Финку уже нечего было бояться, однако он испугался. Его пугал этот красивый и вежливый, но в то же время холодный и, наверно, жестокий человек. Чего ему от них надо? И кто он такой?
— Вы мне понравились, ребята,— надкусывая сигару, сказал незнакомец.— Так понравились, что я решил предложить вам одну вещь. Однако прежде всего будем знакомы. Рейнгардт Гейдрих, обер-лейтенант военно-морского флота.
— Вы, случайно, не сын профессора Дрезденской консерватории Гейдриха? — спросил Науйокс, который любил музыку и знал всех немецких знаменитостей.
— О-о, я не ошибся в ваших способностях,— Рейнгардт удовлетворенно похлопал его по плечу.— Вы угадали, юноша! Я действительно сын профессора Дрезденской консерватории Гейдриха, однако пусть меня побьет гром и молния, если я хочу предложить вам заниматься музыкой.
— Это само собой разумеется,— усмехнулся Науйокс.
Чертов Альфред уже почуял, что здесь пахнет карьерой, и сделал все возможное, чтобы опередить своего институтского товарища и товарища по несчастью Рольфа Марию Финка!
— Не болтая долго, давайте с вами договоримся сразу,— Гейдрих махнул сигарой.— Вы согласны посвятить свою жизнь новому делу, которое начал фюрер?
— А тюрьма? — спросил Финк.
— Я избавлю вас от удовольствия провести в ней лучшие годы жизни. Но за это вы, как Фауст дьяволу, должны продать мне свои души,— Гейдрих захохотал.
— Я слишком ценю и уважаю свое тело, чтобы дорожить какой-то там душой,— сказал Науйокс.— Вот моя рука, господин Гейдрих, и пусть будет то, что будет.
— Я тоже,— поспешил Финк,— вот и моя рука...
Однако их руки повисли в воздухе. Гейдрих кисло посмотрел и, спрятав свое продолговатое лицо за сизым облаком дыма, иронически бросил:
— Свои руки будете протягивать разным дамочкам. А сейчас надо стать смирно и стукнуть каблучками!
Они вытянулись и стукнули каблуками. Чего только не сделаешь, чтоб выскочить из тюрьмы!
— Вот так,— удовлетворенно сказал Гейдрих.— А теперь до свидания в лучшем месте.
Спустя некоторое время, когда Гейдриха из гамбургского отдела СС, где он уже приобрел достаточно солидное положение, перевели в Восточную Пруссию, с ним поехали и новоиспеченные младшие чины СС Науйокс и Финк. В Восточной Пруссии Гейдрих сразу же вступил в конфликт с гаулейтером Эрихом Кохом. Гаулейтер, старый пруссак со свиными глазками, надутый и самоуверенный, не мог терпеть у себя под боком этого подозрительного молодчика, который не только шпионил за каждым его шагом и доносил о нем в Берлин Гиммлеру, но — только подумать! — посмел еще и приволокнуться за фрау Кох.
Гейдрих не любил говорить о своих делах открыто. Он был слишком хитер, слишком осторожен, слишком брезглив ко всякой грязи, к «подвигам», которыми любили хвастать с казарменной прямотой эсэсовские чины. Науйокс по этому поводу говорил, что Гейдриха испортила воспитавшая его профессорская семья. Он называл своего шефа белоручкой и чистоплюем. Это не мешало, однако, тому же самому Науйоксу выполнять самые грязные задания «чистоплюя», высказанные в благородном тоне, с бесчисленными извинениями. Он знал: если сделает что-нибудь не так, Гейдрих оторвет ему голову без всяких извинений.
Финка Гейдрих использовал для каких-то таинственных поездок в родовое имение гаулейтера Коха в Рихау. Речь шла о переписке государственной важности. Как сказал Финку Гейдрих — о письмах, в которых заинтересованы сам фюрер и Гиммлер. Но Финк-то хорошо знал, что в письмах, которые он возил в Рихау, заинтересованы лишь две особы: сам Гейдрих и жена свиномордого гаулейтера, пышнотелая, на редкость аппетитная блондинка.
Все эти похождения кончились тем, что Кох начал просить Берлин избавить его от Гейдриха. Пруссак был прямолинеен и глуп. Он думал, что этот молокосос загремит с умопомрачающей высоты своего положения и после этого уже не поднимется на ноги. И ошибся. Гейдрих умел вовремя подстелить соломки там, куда должен был упасть. В Берлине его уже ждал сам Гиммлер, чтобы поставить во главе могущественной организации гестапо.
Идею о создании тайной политической полиции — гестапо — подал в тридцать третьем году прусскому премьер-министру Герингу некий Рудольф Дильс. В скором времени Дильса убрали, и во главе организации стал Гиммлер. Тот сразу же смекнул, что гестапо и СС надо объединить под одной опекой, и стал искать энергичного, хитрого и неразборчивого в средствах человека для гестапо, с тем чтобы самому взять верховную власть и над тайной полицией и над СС. Этим человеком и оказался Гейдрих.
Каждый военачальник, если только он хочет долгое время продержаться на своем посту, должен везде возить с собой целую команду лакеев, которые будут петь ему хвалу и в то же время смогут перерезать горло всем явным и потенциальным противникам. Усвоив эту истину, взятую из какой-то бульварной книжонки, Гейдрих прибыл в Берлин во главе отряда головорезов, среди которых красовались и кельнские насильники — Финк и Науйокс.
Они оба были в восторге от своего шефа. Его продолговатая нордическая голова была всегда переполнена планами. Для него не существовало тайн. Он видел все насквозь. Он знал, кто чем дышит, кому чего хочется, кто о чем мечтает.
Так он почувствовал, что крупная рыба — кельнские банкиры и прусские юнкеры — боится мелюзги, собранной в штурмовых отрядах СА, возглавленных одним из соратников фюрера, Эрнстом Ремом. Знал, что об устранении штурмовых отрядов от власти мечтают Геринг, Гиммлер и Гесс, и начал действовать в соответствии с этими своими сведениями.
Из гестапо в канцелярию Геринга все время поступали тревожные сигналы о несуществующих заговорах штурмовиков. Геринг сразу же бежал к Гитлеру, пересказывал все это фюреру; тот неистовствовал, топал ногами, кричал, что сотрет Рема в порошок, разгонит СА, как крыс, и сорвет с них коричневые рубашки, чтобы не позорили честную форму национал-социализма. Было решено послать штурмовые отряды в отпуск, отобрав у них предварительно оружие, а затем уже Геринг и Гиммлер окончательно расправятся с этими бунтующими и непокорными представителями мелкой буржуазии. Они пока выкрикивали: «Евреев на виселицу, бюрократов к стенке! », а завтра, чего доброго, потащат вслед за бюрократами и собственников рейнских заводов и прусских латифундий.
Двадцать восьмого июня тридцать четвертого года Гитлер выехал в путешествие по Германии. Он побывал в Эссене на свадьбе гаулейтера Тербовена, а вечером двадцать девятого прибыл в Годесберг, около Бонна, где остановился в отеле «Дрезден». Там его ждали Геббельс, шеф прессы Отто Дитрих, командующий СД Лютце и председатель верховного партийного суда майор Бух. Геббельс и Дитрих должны были сообщать Германии о каждом шаге ее фюрера, Лютце обеспечивал безопасность Гитлера. А присутствие майора Буха указывало на то, что там, где фюрер, всегда справедливость и порядок.
Ночью из Берлина позвонил Геринг и хриплым от волнения голосом сообщил Гитлеру, что отряды СА, уволенные в отпуск, разобрали оружие и заняли свои посты, видимо готовясь к государственному перевороту. Фюрер немедленно вызвал Геббельса и Дитриха. Те сделали вид, что ничего не знают, хотя в Берлине уже лежали пачки отпечатанного выпуска «Фелькишер беобахтер», где был расписан так называемый «путч Рема», то есть государственный переворот, который будто бы собирались осуществить штурмовики, и даже было сообщено, кто расстрелян. В списке «казненных» изменников фигурировали имена Рема, генерала Шлейхера и заместителя Рема Эдмунда Гейнеса, которого в это время даже не было в Германии,— за неделю до событий он уехал отдыхать на остров Мадейра. Но Геббельс хорошо знал, что руки гестапо дотянутся куда угодно, поэтому Гейнес тоже попал в мартиролог.