— Не думаешь же ты, что фашист подпустит нас к ветряку? — снова заговорил Клифтон, удивляясь, что встретил человека, рядом с которым сам оказался невероятно болтливым.
Голландец шел дальше, не говоря ни слова, только хрипло дышал. Под шляпой горели его неправдоподобно красные волосы. Твердая деревяшка нещадно толкла дрок.
Якоб остановился лишь тогда, когда увидел, что есть люди, которые умеют прятаться в дюнах лучше, чем он. Голландец был настолько поражен, что даже воскликнул:
— О!
Франтишек Сливка, виноватый и растерянный, вырос словно из-под земли перед Якобом и Клифтоном. А из-за соседних кустов поднимались Михаил и пан Дулькевич, Гейнц Корн и Юджин, Пиппо и Раймонд Риго. Отряд спешил на выручку товарищу, легкомысленно покинутому чехом. Михаил пожал голландцу руку.
— Кто вы такой? — спросил он.
— Якоб Ван-Роот.
— Мы благодарны вам. Вы спасли нашего товарища.
Голландец пожал плечами.
— Мы партизаны,— сказал Михаил.— Наш отряд называется «Сталинград».
— Сталинград? — хрипло спросил Якоб.
— Да, Сталинград.
— Паулюс?
— Да. Сталинград, под которым разбита армия Паулюса.
И тогда вдруг все увидели голландца за совсем необычным для него делом: Якоб Ван-Роот смеялся!
— Сталинград! — крикнул он.— Сталинград — очень хорошо! Прекрасно — Сталинград!
Вокруг была осень, мокрые дюны, мокрый дрок, с колю-чек которого свисали капли воды, как слезы. А здесь вдруг словно засияло горячее солнце и высушило все вокруг, по-золотило, разлило веселые краски — так много было тепла в старом Ван-Рооте и с такой щедростью лилось это тепло на людей, которые объединились вокруг могучего слова «Сталинград».
Сталинград — это был город, где советские солдаты разгромили армию Паулюса, ту самую Шестую немецкую армию, которая в сороковом году захватила Голландию, заставила генерала Винкельмана капитулировать. Сталинград отомстил за Голландию. Теперь он протягивал руку через всю Европу голландским бойцам, и Якоб Ван-Роот был первым, кто пожал эту руку.
Вдруг голландец спохватился: как смел он стоять здесь, пока на них смотрит сквозь пелену дождя темный ветряк?
Якоб поднял палицу и молча пошел вперед. И Михаил понял старого голландца. Ван-Роот был хозяином на своей земле и хотел, чтобы его слушались. Ему хотелось быть первым везде, где надо сражаться за Голландию. Не следовало мешать старому Якобу. Михаил махнул рукой и повел отряд за ним.
Когда подкрались достаточно близко к ветряку, Якоб дал знак всем остаться, а сам спокойно двинулся дальше. Он не прятался. Наоборот, старался держаться так, чтобы его было хорошо видно. Голландец рисковал. Достаточно было немцу заподозрить что-нибудь, и он уложил бы Якоба одной очередью.
Партизаны, сдерживая дыхание, следили за Якобом. Как медленно и тяжело он идет! Как глубоко входит в песок его деревяшка! Дойдет ли он когда-нибудь? Кончится ли это страшное ожидание?
— У него ведь нет оружия,— прошептал Клифтон.
Якоб наконец доковылял до мельницы. Эсэсовец, наверно, ждал, что он поднимется на нижнюю площадку и войдет в дверь, но голландец проворно скользнул под мельницу. Что он там делал? На этот вопрос мог ответить разве лишь Михаил. На Украине машут с пригорков деревянными крыльями такие же ветряки, как и в Голландии. Наверно, и здесь плотники, строя мельницу, оставляют внизу под нею стружки и обрубки. Сто лет стоит ветряк, и сто лет лежат под ним надежно защищенные от непогоды толстой стеной фундамента сухие, как порох, стружки. Может быть, и Якоб Ван-Роот сейчас подкладывает их под поворотный круг. А эсэсовец ждет, когда застучит деревяшка доверчивого голландца. Пусть подождет... Якоб долго не показывался. Даже Михаил начал уже побаиваться за него. Отчаянный старик еще, чего доброго, может полезть на эсэсовца со своей палицей. Но как помочь Якобу? Не бросишься же на штурм ветряка. Эсэсовец перестреляет всех до одного, не дав пробежать и полсотни метров.
Но вот наконец Якоб вынырнул из-под ветряка. Он выполз с противоположной стороны и, пригибаясь, побежал в дюны. Бежал с таким расчетом, чтобы эсэсовец не заметил его отступления, не смог стрелять. Не везде в стенах ветряка были отверстия, чтобы просунуть автомат. Голландец спрятался за песчаным горбом.
Из-под ветряка просочилась тоненькая струйка сизого дыма. Первая несмелая струйка выскочила в дождливый день и мигом спряталась. Но, спрятавшись, она выслала вместо себя толстый жгут дыма, который, уже не боясь ни дождя, ни ветра, пополз по шершавой стене ветряка, упорный, своевольный. За ним двинулись из щелей отары сизых дымных барашков. Ветряк наполнялся дымом, он выбрасывал из себя дым и, казалось, сейчас сам сорвется с фундамента и полетит в небо, как ракета.
Эсэсовец не показывался. Он понял, что его выкуривают, как хорька, догадался, что за дюнами прячутся неизвестные, у которых, наверно, есть оружие, поскольку оно было и у того, которого он отправил с Альфредом к унтер-офицеру Бюрсте. Фашист задыхался, с ужасом смотрел, как подбирается к нему жадное пламя, однако выскочить из ветряка не отваживался.
А ветряк дымил и дымил, и те, кто был снаружи, все еще не видели огня, а только дым и дым.
И когда уже надоело ждать, когда казалось, что дым развеется и ветряк снова будет стоять притихший и угрожающий, из верхней двери и из-под крыльев вырвалось красное пламя. В ту же минуту в мельнице раздался выстрел. Тихий, еле слышный в шуме пламени выстрел из автомата.
Эсэсовец наложил на себя руки. Он боялся неизвестных людей больше, чем смерти.
А ветряк обвило пламенем, он содрогался от шальных огненных вихрей и гудел, как во время бури. Якоб подошел к отряду и стоял, опираясь на палицу. Он сбросил шляпу, и голова его пылала, как ветряк. Все обернулись к голландцу. Он махнул куда-то шляпой — за ветряк, за дюны, за дождь. Клифтон Честер первым увидел то, что показывал Якоб.
Прожигая низкие холодные тучи жаркой струей газов, из-за дюн взлетала ракета.
ЧАС РАСПЛАТЫ НАСТАЛ
Ночь. Дождь. Ветер. Шумят кусты, шумят деревья на дюнах. В пещере, выдутой ветрами, между толстыми корнями старого тополя притихли люди. Все мокрые, усталые, полусонные. Жались друг к другу, тяжелый пар поднимался над ними, и ветер уносил его в дюны. Якоб достал из кармана свою «луковицу» — старые матросские часы, которые не спеша отсчитывали секунды и минуты.
— Пора,— говорит голландец.
Они засели в этой пещере под тополем еще с полдня, с того времени, как пламя отшумело над ветряком, и сидели, зная, что их, наверно, уже ищут в дюнах, ожидая ночи, чтобы наперекор всему идти прямо в зубы врагу. Вскакивали, махали руками, чтобы согреться, чтобы отогнать от себя ледяной ветер. У всех постукивали зубы от холода и нервного возбуждения.
По совету Якоба они решили захватить генерала фон Кюммеля и добиться от него, чтобы он повел их к ракетной площадке.
Едва стемнело, Михаил приказал выстроиться по трое. Знаменитый немецкий строй — по трое. Как в кавалерии.
Гейнц был сегодня за командира. Он шел впереди и на случай встречи с патрулями должен был выиграть время, вступить с ними в беседу. Наконец он увидит того барона, для полей которого через всю Германию возили трофейный навоз с Восточного фронта!
Якоб ковылял сзади, изредка бросал: «направо», «налево». Вымощенные кирпичом улички Хогсварта были тихие и настороженные. Таких узеньких уличек Михаил никогда не видел. Три человека, став в ряд, заполняли улицу от забора до забора. Вооруженный пистолетом солдат легко перебил бы в такой уличке роту наступающего противника.
Но Якоб знал, куда он ведет друзей. Ни один патруль не встретился на их пути, ни один человек.
Узкая кривая улица поднялась вверх, к кирке, что тор-чала в темноте, пугая острым шпилем колокольни. Якоб скомандовал идти вправо. Там была вилла группенфюрера.
— Абтайлунг, хальт![33]— скомандовал Гейнц, когда они подошли к воротам.
Часовой, наверно, озяб — прошелся туда и сюда, чтобы согреться, и на минутку оставил свой пост у ворот. Когда он вернулся, там темнела какая-то фигура.
— Эй!—испуганно крикнул часовой.— Кто там?
— Свои, свои,— успокоил его Гейнц.— Нет у тебя огня? Намерзлись в дюнах как собаки.
— Огня ему захотелось,— пробормотал эсэсовец, шаря в кармане.— Сейчас я тебе дам. Бери и убирайся отсюда поскорей.
Но дать огня он не успел. Гейнц сбил его с ног одним ударом.
Вилла чернела в конце дорожки. В темных четырехугольниках ее окон чувствовалась настороженность. Гейнц оттащил часового в сторону, снял с него оружие и махнул рукой. Путь был свободен. Шли все вместе, никто не хотел отставать: каждый боялся остаться без товарищей. Пиппо Бенедетти первым взялся за высокую дубовую дверь, первый нажал на нее. Дверь была заперта.
Совещание продолжалось несколько секунд.
— Есть здесь какая-нибудь веранда? — спросил Пиппо.
— Есть,— ответил Якоб.
— Ведите.
Француза и Клифтона Михаил оставил возле дверей.
В саду шумели деревья. Каменный шатер веранды нависал над кустами вечнозеленого букса. Зеленые плети плюща спадали вниз.
— Подсадите меня,— шепнул Пиппо.
Бенедетти был типичным итальянцем, который уже в восемнадцать лет умеет все: влюбляться, класть кирпич, шить сапоги, ковать лошадей, набивать морской травой кресло, играть в футбол. И если Ромео пятьсот лет тому назад умел лазить на чужие балконы, то почему бы не владеть этим несложным искусством и Пиппо Бенедетти! Правда, за молчаливой дверью балкона ждала его не Джульетта, однако итальянец не мешкал ни секунды. Поднятый на могучих плечах Юджина, он схватился за выступ и перелез через перила.
На цыпочках прокрался он к широкому венецианскому окну, что выходило на веранду, заглянул в комнату. В камине тлел огонь. У Пиппо сразу же ослабли руки. Святая мадонна, подержать бы ладони над тлеющими углями! Комната была большая. Середину ее освещали отблески красных углей, а углы тонули во мраке. Не сидит ли там кто- нибудь?