Пиппо попробовал открыть окно. Оно было заперто. Не мешкая Пиппо снял с себя френч. Приложил его к раме и резко нажал. Стекло треснуло. Басистый треск услышали, наверно, даже на другом конце городка. Один Пиппо не слышал его. С ловкостью фокусника он хватал стеклянные осколки, совал их в мягкую ткань френча, не давал упасть на пол. Он знал, что стекло звенит только тогда, когда падает.
Френч, набитый стеклянными остриями, полетел в сторону. Пиппо просунул руку в комнату, нащупал круглую головку шпингалета. Из зала повеяло теплом и ароматом дорогих сигар. Пиппо бросился к краю веранды.
— Сюда!
Темные фигуры полезли вверх. Юджин, который всех подсаживал, нашел какой-то камень в саду, встал на него и достал руками до железной решетки.
Якоб остался внизу.
Войдя в гостиную, пан Дулькевич сразу же взял на себя обязанности гида.
— Пся кошчь,— шептал поляк,— такой зал бывает лишь в графских замках! Здесь где-то должен быть коридор, который ведет прямо в спальню. Я увижу спальню даже сквозь дубовую доску, пусть только в ней будет дыра!
Он толкнул дверь в стене против камина и оказался в узенькой темной комнате, стены которой странно поблескивали, отражая тлеющий в зале огонь.
— Здесь целый арсенал! — ахнул Дулькевич.— Вооружайтесь! Пан Сливка, вот вам кинжал! Пан Бенедетти, хотите шпагу? Здесь есть пистолеты и аркебузы, тесаки и винчестеры! О!
— Дулькевич,— позвал его Михаил,— идемте дальше. И не шумите.
Дулькевич вышел из столовой, держа целую охапку оружия. Однако должен был бросить все здесь же в зале. Пройти тихо с таким ворохом старого железа — об этом нечего было и думать. Зато Франтишек Сливка почувствовал себя значительно лучше с подарком Дулькевича — охотничьим кинжалом.
Коридора найти не удалось. Теория пана Дулькевича ломалась. Еще одна дверь из зала вела на лестницу, которая спускалась вниз, наверно к передней. За третьей дверью Пиппо обнаружил деревянную лестницу, круто идущую вверх. Все двинулись туда. Ступени скрипели и содрогались. Тонкие поручни шатались под мощным нажимом шести рук.
Лестница привела их в новый зал. За узкими стрельчатыми окнами стояла серая ночь. Пиппо испуганно схватил Михаила за руку. Возле одного из окон вырисовывалась неподвижная человеческая фигура. Они остановились как вкопанные на толстом ковре, который поглотил шум их шагов. Замерли с оружием наготове, и неизвестный тоже стоял и даже, кажется, протянул руку вперед. Что было в этой руке?
— Пся кошчь! — прошептал пан Дулькевич.— Я сейчас застрелю его.
Михаил молча схватил его за руку.
Но шепот Дулькевича не вызвал беспокойства на противоположном краю ковра. Фигура темнела без движения, без звука. Тогда Пиппо Бенедетти прыгнул к окну. И сразу же оттуда послышался тихий смех. Пиппо смеялся и махал руками, как ветряк крыльями. Все бросились к нему.
Высокий негр из эбенового дерева стоял у стены и держал в протянутой руке пепельницу.
— Идем дальше, — прошептал Михаил.
В первой же комнате, куда они попали из зала, кто-то спал. Михаил подкрался к широкой деревянной кровати, на которой ровно дышал человек. Наклонился над стулом: на спинку его наброшен мундир. Потрогал погоны на кителе. Кажется, генерал. Будить!
— Эй! — он толкнул хозяина комнаты. — Эй, вставай!
Тот проснулся и сразу же бросился к стулу, там, наверно, был пистолет. Бенедетти заступил ему дорогу.
— Не волнуйтесь, я сейчас подам вам штаны, — насмешливо проговорил он.
Тогда неизвестный прыгнул к окну, но там его встретили стальные объятия Юджина. Михаил поспешно ощупывал карманы немца: нет ли там оружия. Бросил Юджину штаны, затем френч.
Пусть одевается. Помогите ему...
Рольфу Финку плохо спалось в эту ночь. Несколько раз перекладывал он свою подушку то на один, то на другой край широкого деревянного изголовья. Еще никогда не приходилось ему спать на голландской кровати, на черной старинной кровати, широкое изголовье которой заполнено картинками: голые женщины, зеленый луг, голубая речка. Барон фон Кюммель, у которого Финк гостил, смеясь, пояснил, что это богиня Диана со своими наперсницами. О Тильде группенфюрер тактично помалкивал. Финк не утерпел и намекнул барону, что очень соскучился по Берлину и по ребятам, которые служат в ставке. Он тоже не вспомнил о Тильде, потому что был суеверен и знал, что мертвые могут приходить к живым. Группенфюрер залил Финка вином, просил пожить у него несколько дней и обещал самые разнообразные развлечения, даже женщин. По всему было видно, что он заигрывает со штурмбанфюрером, хочет выманить у него фотографии, о которых Финк вчера намекнул. Даже спать положил в комнате, рядом с собственной спальней!
И все же Финк ворочался, никак не мог заснуть на широченной постели, которая пахла старым деревом и чистым бельем. Какая-то неясная тревога темной волной ходила в нем, бросала его то на один бок, то на другой, не давала покоя. Он вертелся под твердыми голландскими простынями, пока не услышал в соседней комнате подозрительный шорох, приглушенные голоса и тревожную возню. Утомленный алкоголем и бессонницей мозг штурмбанфюрера даже не попытался проанализировать, что происходит в спальне группенфюрера. В теле Рольфа Финка действовал сейчас только механизм страха. Ждать всегда страшнее, чем действовать. Поэтому Финк схватил свой «вальтер» и бросился в соседнюю комнату.
Франтишек Сливка стоял у стены и беспомощно сжимал рукоятку кинжала. Он не знал, что делать, и страдал от своей беспомощности. Ясное дело, в будущем композиторы будут нужнее, чем солдаты, но это будущее надо еще завоевать. Чужими руками?Не так ли, господин Сливка?Вы все отгораживались от опасностей теориями пацифизма, и эти теории привели вас в лагерь уничтожения. Так действуйте хоть сейчас!
Но действовать Франтишек не умел. Пистолет в кармане жег ему ногу. Сливке казалось, что этот проклятый кусок металла вот-вот бабахнет и выдаст их, разбудит всю стражу, эсэсовцев, которым в этом большом доме, наверно, нет числа. Чех боялся кинжала. Он не отважился даже взглянуть на лезвие, поблескивающее в темноте.
Юджин, Пиппо и пан Дулькевич одевали генерала. Тот пробовал что-то говорить, нарочно громко и сердито, кто-то зажимал ему рот. Приглушенная борьба, возня, сердитый шепот были слышны на той половине комнаты, а здесь было тихо, уютно, безопасно, и Сливка никак не мог покинуть этот уголок.
Вдруг на него повеяло ветром. То, что он считал стеной, оказалось тяжелой портьерой, неслышно раздвинулось, и оттуда, точно с того света, вынырнула белая согнутая фигура. В руке человека был огромный пистолет Сливка не рассмотрел его как следует, скорее догадался о том, что это, и перепугался насмерть. Он уже не видел белой фигуры, перед его глазами маячил пистолет, который сейчас плюнет огнем, может даже в Сливку, и тогда всему конец.
Сливка глубоко вздохнул. Перед глазами его поплыли красные, синие и зеленые волны. Он почувствовал, что сейчас упадет. Опереться о стену не мог — забыл, где она. Не мог позвать на помощь — пропал голос. И Франтишек Сливка сделал единственное, что мог сделать. Он еще крепче сжал в обеих руках рукоятку кинжала и, держа его перед собой, упал вперед, на этот черный пистолет.
Когда позднее Юджин посветил фонариком, все увидели, что на паркетном полу вытянулся человек в шелковом белье. Сизый «вальтер» лежал возле правой руки убитого. Широко открытые глаза поблескивали, как слюдяные кружки.
Франтишек Сливка и Пиппо Бенедетти узнали его. И Гейнц Корн тоже узнал. На полу лежал штурмбанфюрер Рольф Мария Финк.
Барон фон Кюммель взглянул на труп и отвернулся.
— Где ваши фуражка и плащ? — спросил Михаил.
— Это не имеет значения, — гордо ответил генерал. — Вы можете убивать меня здесь, как штурмбанфюрера. Можете зарезать, задушить, повесить. Я не жду пощады от бандитов.
— Не будем дискутировать на тему, кто из нас бандит, спокойно сказал Михаил. — Мы не собираемся убивать вас. Вы пойдете с нами. Где ваша одежда?
Группенфюрер молчал. Михаил кивнул Юджину и вышел из комнаты. Американец взял генерала за локоть. Он нажал совсем легонько.
— Прошу.
Барон послушался.
Франтишек Сливка выходил из комнаты последним. Он убил человека! Только подумать: он убил!.. Острый кинжал так и остался в горле или в груди эсэсовца. Сливка шел без оружия. Его пистолет лежал в кармане ненужным куском тяжелого металла. Другой карман был оттянут «Вальтером», — кто-то из товарищей сунул туда пистолет, как трофей Сливки. А он думал сейчас лишь о том, что совершил убийство!
Он не мог двинуться с места. Только тогда, когда в комнате никого не осталось, кроме него и убитого эсэсовца, Сливка вышел за порог и с удивлением почувствовал, каким легким и послушным стало его тело. Поскорее догнал товарищей, протиснулся даже вперед, к генералу. Все дышали хрипло, напряженно. Одному лишь Франтишеку дышалось совсем-совсем легко. Сначала это удивило его. И лишь когда прошли через темные залы, спустились по скрипучей лестнице, когда генерал набросил плащ и фуражку и они все тоже надели на себя — кто что нашел на вешалке — и оказались на дворе, Франтишек Сливка наконец все понял.
Там, в темном хмуром доме, остался лежать тот — со стеклянными глазами. Уже никогда больше не испугают людей эти нечеловеческие глаза, не содрогнутся под их неподвижным взглядом сердца, не воткнутся они жгучими пулями в беззащитные затылки невинных пленников.
Франтишек Сливка убил свою собственную смерть. И поэтому такая легкость была в его маленьком теле, такая легкость, что казалось, расставь руки — и полетишь навстречу ветру, как птица.
ДЕНЬ НЕОЖИДАННОСТЕЙ
«Все немецкие тюрьмы заперты и переполнены, а церкви стоят открытые настежь и пустые»,— думала Дорис, сидя в одиночной камере кельнской тюрьмы и ожидая, что вот-вот снова приедет темная машина и повезет ее в гестапо на допрос.
Молодость помогала женщине терпеть. Молодость и любовь к Гейнцу. Иначе можно было сойти с ума от всех этих переездов из тюрьмы в гестапо и обратно, от допросов, непрерывных воздушных тревог и бомбардировок.