Часовой вскочил в первую казарму. Наверно, он сразу поднял переполох, но еще больший переполох вызвала граната. Юджин бросил ее в окно нижнего этажа. Гранаты полетели одна за другой. Пули полоснули по стеклам. Партизаны бежали от одной казармы к другой, а позади разрасталась паника. На двор выскакивали очумелые немцы. Выскакивали в белье, в немецких мундирах и в американской форме. Никто ничего не понимал, никто не знал, кто напал на казармы, откуда пришла опасность. Несколько человек наткнулись на партизан, но ни одному из них, наверно, не пришло в голову, что это и есть враги. Где-то стреляли из пистолетов, наверно офицеры, наобум. Самые догадливые бросились за казармы, где были гаражи, и вскоре мимо партизан стали пролетать одна за другой машины: грузовики, легковые, вездеходы и даже броневик.
Юджин, который сегодня возглавлял операцию, тоже бросился к гаражу. Он вскочил в первую попавшуюся машину и вдруг увидел перед собой белый автомобиль, раз-малеванный большими красными крестами. Отчаянная идея возникла в голове американца. Прыжок к дверце — и Юджин уже в кабине. Удар ручкой пистолета по щитку — и открылись гибкие змейки электропроводки. Несколько движений ловкими пальцами — и уже работает зажигание без ключа, можно заводить мотор. Стартер действовал безотказно — машина завелась сразу. Юджин вырулил к воротам.
— Хэлло! — крикнул он товарищам. — Садитесь в карету! Будем выбираться из этой ярмарки! Верно, герр группенфюрер?
«Группенфюрер» вскочил на подножку, размахивая автоматом, подождал, пока все скроются в закрытом кузове. Какой-то эсэсовец, не разобравшись, что за люди, хотел присоединиться к ним. Гейнц Корн оттолкнул его прикладом:
— Иди, не смерди тут!
У ворот они остановились, чтобы взять Клифтона и Пиппо. Мимо них бежали перепуганные эсэсовцы, цеплялись за подножки.
— А ну, отцепись! — кричал Юджин. — Что говорю! Раненых здесь нет, а перепуганных не берем! Шпарь пехотой!
ПОД ДИКИМ ВЕТРОМ
Михаил положил руку на плечо Юджину:
— Бензина много?
— Километров на триста.
— Куда едем?
— А я откуда знаю? У меня есть командир! — Американец засмеялся.
Он был доволен собой. Сумел вывезти товарищей из этой каши. Что там делается сейчас!..
— Думаю, надо рвануть на юг, в Альпы, найти эсэсовский редут. Вот это будет операция!..
— Давай порадуем Гейнца,— предложил Михаил.
— Чем?
— Заедем в его родной город, пусть повидается с женой. Это как раз на юг отсюда, а там — и на Альпы. Однако почему мы решаем судьбу Гейнца, не спросив его самого? — Михаил отодвинул стекло, отделявшее кабину от кузова, позвал Корна.
— Хочешь, заедем к твоей жене?
— Об этом можно было бы и не спрашивать, командир. Только опасно. За Дорис, если она еще на свободе, наверно, слежка.
Михаил наклонился к Гейнцу:
— Опасно? Дорогая цена? Отец мой говорил: если тебе что нравится, не торгуйся. И потом, я не верю, чтобы гестапо полгода следило за ней в такое время, когда все летит кувырком.
— Ах, командир! — вздохнул Гейнц.— Вы не знаете, что такое гестапо.
— Что ж, поборемся и с гестапо. Как думаешь, Юджин?
— Украли у гестаповцев Гейнца, теперь украдем и его жену. Как называется твой город?
— Дельбрюк.
— Далеко до него?
— Три часа езды.
— Значит, к утру будем там?
— Конечно. Вот здесь возьми направо.
Наконец-то хоть один из них ехал домой, навстречу радости и любви!
В кузове шла спокойная, неторопливая беседа.
— Всегда мечтал встретить такую женщину, чтобы влюбиться с первого взгляда,— вздохнул пан Дулькевич.
Француз засмеялся:
— С первого взгляда — это все равно что вскочить в трамвай, не посмотрев на номер.
— О, что пан понимает!..
— Я против того, чтобы тратить большую половину жизни на женщин. Обратите лучше внимание на мужчин, с которыми вам приходится работать, создавать и защищать государство, найдите среди них преданных друзей, товарищей. Заверяю вас, что это будет интереснее.
— Пан Риго полгода тому назад призывал нас все внимание направить на женщин, а теперь призывает к противоположному. Был такой польский фильм «Его величество субъект». Пан имеет психологию этого субъекта.
— Благодарю за комплимент!..
— Прошу пана!
— Для чего синьор Дулькевич старается показать себя злым человеком? — тихо сказал Пиппо Бенедетти.— Ведь мы все знаем, что он очень добрый.
Пан Дулькевич повернулся в сторону итальянца так быстро, словно тот укусил его.
— Есть два сорта добрых людей, прошу пана,— те, что умерли, и те, что еще не родились.
На рассвете наконец добрались до Дельбрюка, прогремели по длиннейшей центральной улице, потом Юджин свернул вправо, и машина остановилась. Старая мостовая от дождей осела посредине, прогнулась кривым каменным желобом. Машина остановилась по одну сторону желоба. С другой стороны стоял четырехэтажный дом из красного кирпича. У каждого из них где-то был такой дом.
Сегодня на долю одного из них выпала короткая минута счастья. Что же, они не завидовали! Даже пан Дулькевич, когда высокая фигура Гейнца скрылась в темном подъезде, шепнул французу:
— Если у домов отнять воспоминания о любви, они превратятся в груду мертвого камня. Пан согласен со мной?
— Полностью.
Михаил расставил их вокруг дома, на другой стороне улицы, у соседних ворот, в подъезде — везде могла грозить опасность. Он не знал — да и кто из них мог знать! — что опасность придет совсем не оттуда, откуда они ее ждали.
Никто не видел, как к стеклу одного из окон первого этажа прижалось изнутри белое пятно детского лица. Не видели, как одиннадцатилетний мальчик — круглоголовый, русый соплячок — торопливо натягивал на себя коричневую рубашечку с одним погоном на правом плече, как он обувался, как выбежал из квартиры и затих в темном уголке под лестницей.
Зато мальчишка видел все. Видел большую санитарную машину, слышал, как открылась дверь квартиры на третьем этаже, той самой квартиры, за которой он с товарищем по «Гитлерюгенду» следил несколько месяцев и скрип дверей которой изучил за это время не хуже, чем голоса своих «ляйтеров»[47]. Ляйтеры поучали его с семилетнего возраста: «На свете есть Германия и фюрер, перед которыми ты должен склониться, приказы которых ты должен выполнять, и есть враги, в которых надо стрелять. Стрелять, как в мишень». Эти ляйтеры, так и не дождавшись, когда их воспитанники завоюют мир, весной сорок пятого года послали тысячи двенадцатилетних мальчиков под командой генерала Венка умирать за фюрера, за коричневые рубашки с одним погончиком и маленький кинжал в черных ножнах, повешенный через плечо.
Один из таких выкормышей «Гитлерюгенда», содрогаясь от страха и холода, сжимая острый кинжальчик, сидел под лестницей и прислушивался к тому, как с третьего этажа спускаются двое. Он различил шаги женщины, за которой ему поручили следить, легкие, пружинистые шаги женщины, в которую он был тайно влюблен. Услышал также, что с женщиной идет мужчина: так твердо и тяжело ступать мог, конечно, только мужчина.
Мальчишка не отважился выглянуть на улицу сразу же. Он не видел, как Гейнц и Дорис подошли к машине, как немец знакомил жену с товарищами. Захлебываясь от счастья, Гейнц сообщил товарищам, что они с женой ждут сына. Но стоило Юджину завести мотор, как из подъезда тотчас высунулась маленькая головка в черной пилотке. Она моргнула глазками, шмыгнула носом и скрылась за двёрью.
А еще через несколько минут телефон разнес по всему правобережью приказ: проследить, куда идет машина. На левый берег она прорваться не могла.
Затянутые в блестящую кожу мотоциклисты выводили из гаражей свои «цюндапы» и «бмв». В Дейце и Зигбурге, в Леверкузене и Вуппертале ожидали появления белой машины с красными крестами. Из Кельна черев мост Гинденбурга прошумели два черных длинных лимузина и стали на перекрестке.
Машину засекли, когда она выезжала из Дейца. В Зигбурге два мотоциклиста попробовали задержать автомобиль, но командир крикнул Юджину: «Дави!»—и тот пошел на двухколесные «цюндапы», как бульдозер. На тесных изогнутых улицах трудно было набрать нужную скорость. Когда наконец выбрались из Зигбурга, Юджин в боковое зеркальце увидел, что за ними идут два черных лимузина. Они мчались почти вплотную за машиной, прижимаясь к земле, как охотничьи псы. Американец указал Михаилу на зеркальце. Тот взглянул и глазами спросил: «Погоня?» — «Не знаю. Наверно»,— тоже глазами ответил Юджин.
Он уменьшил скорость и повернул руль вправо, прижимая машину к обочине. Тут же передний лимузин рванулся вперед, чтобы обогнать машину. Он летел молча, без сигнала, без предупреждения, надеясь на внезапность. Юджин крутнул руль влево и закрыл лимузину дорогу. Сзади запели тормоза.
— Значит, накололи,— сделал вывод американец.
— Не уйдем? — спросил командир.
— Побороться можно. Боюсь только, что они начнут стрелять.
— Я тоже этого боюсь. Может, нам первым пальнуть из автоматов? Мне такая дуэль, правда, не очень нравится. Попробуй оторваться, чтобы у нас было время выскочить из машины и залечь где-нибудь за камнем. Тогда мы их разделаем по всем правилам.
Они ехали на юг среди рыжих скал, за которыми где-то неподалеку Рейн. Когда машина выскакивала на каменные гребни, справа снизу поблескивала сизая полоса сонной воды. Клекот трех моторов будил шоссе. И, потягиваясь, недовольно выгибая свое серое тело, шоссе решило отомстить машинам. Как только они вырвались из каменных россыпей и побежали по просторному зеленому лугу, шоссе снова бросило им наперерез крутую полосу камней, укрепленную стальным полотном узкоколейки. По колее катился поезд. Игрушечный паровозик, пыхтя, тащил за собой шесть или восемь вагончиков, в которых могли ездить разве что лесные гномы. Паровозик еле плелся и безостановочно свистел, сзывая пассажиров. В этой горной области он, видимо, выполнял работу трамвая. Целыми днями бегал из одного городка в другой, туда и сюда, останавливаясь через каждые пятьдесят метров, возле каждого пассажира. Что,