Михаил хотел было идти дальше, как вдруг снаружи, где-то возле входа в дот, послышались человеческие голоса. Сюда кто-то шел. Он огляделся — куда бы спрятаться — и не нашел ничего, кроме комнатки, у входа в которую стоял. А что, если здесь спят часовые, которые сменяются с постов?
Но отступать было некуда. Не раздумывая, Михаил залез под одну из коек, положил возле себя дубину и затаился.
По коридору процокали чьи-то сапоги, потом цокот затих у входа в комнату, хорошо смазанная дверь неслышно открылась, на Михаила по полу повеяло ветром, и вслед за этим он увидел две пары немецких сапог. Одни были большие, рыжие, почти красные, исцарапанные, но еще, видно, новые, потому что шипы на подошвах совсем не износились. Другие сапоги — поменьше, черные, начищенные до зеркального блеска, и, хоть они были старее рыжих, с первого взгляда казались куда более новыми. Уже по этим сапогам можно было судить о характерах их владельцев. Тот, что в красных, наверно, высокий, ленивый, безразличный, хмурый, неразговорчивый. А в маленьких черных — ловкий, веселый, франт и краснобай, любит поесть, выпить, любит девчат, и они его любят и летят, наверно, на его начищенные сапоги, как бабочки на огонь. У обоих было и кое-что общее, и это сразу же отметил Михаил. Оба были опытными, обстрелянными, битыми солдатами. Это стало ясно Михаилу после того, как, войдя в комнату и не говоря ни слова, солдаты мигом сбросили с себя стальные каски, черные широкие пояса с нацепленными на них магазинами к автоматам, баклажками и сумками и свалили все это прямо на пол между койками. Вслед за касками и поясами полетели на пол автоматы, а за ними и сапоги. Солдаты сбрасывали с себя амуницию небрежно, раздевались быстро, без разговоров. Это были фронтовики, которые привыкли ценить каждую минуту, отведенную им для отдыха.
Койка над Михаилом тяжело заскрипела — это устраивался владелец красных сапог. Его товарищ тоже не мешкал. Он лег, пошарил в своей тумбочке, потом щелкнул зажигалкой, и в комнате запахло табачным дымом.
— Ты все куришь,— хрипло проговорил тот, что лежал над Михаилом,
— Все курю,— весело согласился хозяин маленьких сапог.
— Лучше бы свет погасил.
— А как его погасишь? Рубильник на командном пункте.
— Выверни лампочку.
— Сам выверни, если просунешь пальцы сквозь сетку.
— Ну тогда разбей ее как-нибудь. Надоело!
— Идея!—радостно согласился веселый солдат, встал на койку и стукнул чем-то по лампочке. Зазвенело разбитое стекло, и свет погас.
— Так будет лучше,— сказал он.— Теперь хоть поспим спокойно, если снова какой-нибудь остолоп не поднимет тревоги.
— А может, то были английские шпионы? — высказал предположение хозяин красных сапог.
— Дурак — и все! — выругался маленький.
В сердцах он бросил недокуренную сигарету на пол, и она покатилась прямо к Михаилу под койку. Душистый дым защекотал ноздри, голова пошла кругом, и Михаил не удержался перед неодолимым искушением. Он неслышно протянул руку и, нащупав окурок, стал, обжигаясь, мять его в пальцах. Курить он не мог — об этом нечего было и думать,— но погасить окурок и хоть пожевать табаку — разве он не имел права на это?
Но вот грузный солдат, что лежал над Михаилом, всполошился.
— Ты зачем выбросил окурок?
— А что?
— Я бы докурил.
— Не будь таким жадным.
— Будешь, когда на неделю дают три сигаретки. Куда ты бросил окурок?
Он свесил с койки голову и попробовал найти окурок, но ничего не увидел. Тогда солдат принялся шарить по полу рукой.
Михаил слышал его тяжелое дыхание, слышал шорох его пальцев по бетонному полу и думал об одном: как бы солдат случайно не зацепил его рукой или не решил посветить себе спичкой. Спасение было в том, чтобы подсунуть окурок под эти пальцы. Но Михаилу не пришло это в голову...
Выручил его другой солдат. Он снова стукнул ящиком своей тумбочки и с усмешкой в голосе сказал:
— Возьми сигарету и не сопи под койкой. Берлинская штучка, «Юно»! Слышал?
— Еще бы,— прогудел тот, что лежал над Михаилом, и щелкнул зажигалкой.— Где ты их — у черта, что ли, берешь?
— Связи с мирным населением,— второй солдат самодовольно свистнул.— У меня в Бензберге знаешь какая фройндин? Она не то что сигареты — «фау» достанет, если я пожелаю.
— У тебя везде есть фройндин. И каждой ты клянешься в любви?
— А как же!
— Ловкач! А совесть, честь? Разве ты об этом не думаешь?
— Мы меняем совесть на хлеб, а честь — на сигареты! — засмеялся ловкач.— Может, ты против такого обмена?
— Да нет, нет,— успокоил его грузный солдат. Он сразу же взвесил обстановку и сделал для себя вывод, что правильное поведение принесет ему еще несколько берлинских сигарет, каких не мог ему дать даже сам фюрер.
Вскоре солдаты заснули. Сначала верзила. Второй немного поерзал на койке, посмеиваясь чему-то. Наконец затих и он.
Михаил еле дождался этой минуты. Даже в сплошной темноте он видел посреди комнаты на ворохе амуниции два вороненых автомата, и ему так хотелось почувствовать их в своих руках, как не хотелось никогда и ничего. Это было для него сейчас жизнью и счастьем.
Он выполз из-под койки, потихоньку взял один автомат, проверил, вставлен ли магазин, снял предохранитель. Теперь ему никто не страшен. Надев на шею ремень второго автомата, взял в левую руку оба пояса с амуницией и, поразмыслив, прихватил еще штаны верзилы и красные большие сапоги.
Фюрер найдет для своего солдата новую обувку. А не найдет — не беда.
Теперь надо было еще пройти незаметно коридором и не наткнуться на кого-нибудь. Он выглянул в коридор. Пусто! Прошел на цыпочках к выходу — бронированная дверь была открыта. Надел сапоги, подпоясался обоими поясами сразу, приготовил автомат и двинулся по лестнице вверх, в темную ночь, которая обещала ему пристанище и свободу.
ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ЛЕСОМ
Когда-то над Рейном росли огромные дубы. В стародавние времена германцы устраивали под ними свои праздники. Деревья были признаны священными Каждое из них имело имя. Римские легионеры Цезаря, придя сюда, дивились невиданной величине лесных титанов, которые казались такими же древними, как сам мир. Корни этих дубов поднимались над землей так высоко, что под ними мог проехать верховой, а гигантские стволы, подмытые рекой и словно плывущие навстречу кораблям, наводили ужас на матросов римского полководца Друза.
Теперь дубов уже давно нет. Они пошли на панели для баронских замков. На старых пнях повылезло что-то чахлое, шишковатое, редколистое, и теперь в этих лесах находят себе поживу только гусеницы. Запутанная паутина асфальтовых шоссе и железных дорог пересекла леса. В былые времена земля, укрытая мягким слоем прелых листьев, влажная, пахла медом, а от могучих сосен веяло животворным духом смолистой хвои. Теперь здесь висит в воздухе густой чад: смесь запахов перегорелого бензина, генераторного газа и вонючих брикетов, которыми экономные немцы загружают паровозные топки. Моторный гуд, кряканье автомобильных сигналов, паровозные свистки переполняют когда-то безмолвные леса.
И лишь кое-где на острых скалах и округлых зеленых горбах, как память о прошлом, заснули над лесами, асфальтовыми шоссе и железными магистралями старинные замки. Да еще иногда вдруг попадется среди жиденьких рощиц настоящий буйный лес с вековыми деревьями, с густыми дебрями, с гуденьем ветра. Такой лес дает прибежище усталой птице и загнанному зверю, к нему жмется все преследуемое, гонимое, в нем ищут спасения даже люди.
В одном из таких лесов, где-то за Рейном, и очутился Михаил Скиба на десятый день своих скитаний по Германии. В ту ночь, выбравшись с эсэсовского стрельбища Ванн, он решил вернуться к Рейну, переправиться через реку и идти на запад, во Францию. Его будут искать по дороге на восток— в этом он был уверен. Ведь он указал направление, появившись после побега с баржи за десяток километров на восток от Рейна. А пока будут прочесывать дороги, ведущие на восток, он доберется до Люксембурга, а может быть, до Франции и где-нибудь наткнется на партизанский отряд.
Левый берег Рейна южнее Кельна, где Михаил переправился через реку, оказался совсем непохожим на правый. Волнистая равнина. Лишь кое-где разбросаны островки леса, спрятаться в которых почти нет возможности. Зато Михаил «пасся» здесь на огородах и полях, наполняя желудок всем, что росло в низине: сладким горохом, земляникой, молодым ячменным зерном. Шел он ночами, в днем лежал в укрытиях.
Когда добрался до, настоящего леса, решил идти и днем, Михаил спешил: боялся, что голод свалит его с ног.
Настал двенадцатый день его скитаний. В это утро Михаил пожевал каких-то кореньев, выкопанных в лесу, и пошел вперед, почти не остерегаясь, лишь время от времени определяя направление по мху на деревьях. Он шел точно на запад, не зная, какие города и какие реки лежат на его пути. Добытое в доте оружие придавало ему уверенность и вместе с тем отбирало последние силы. Автоматы оттягивали шею, от тяжелых магазинов на поясе немели ноги. Можно было бы бросить автомат, но Михаил не решался этого сделать: ему казалось, что в трудную минуту один из автоматов обязательно откажет.
Если бы Михаил мог взглянуть на себя со стороны, он увидел бы довольно смешную фигуру. Старые, перекрашенные в зеленый цвет немецкая пилотка и френч с клеймом «SO»[3] . Новенькие солдатские штаны с еле заметными следами отглаженного рубчика, помятые и грязные. Неуклюжие красные сапожищи с короткими широкими голенищами. И два вороненых автомата, висящих на груди, как вериги подвижника.
Человек идет один среди тишины и покоя, только потрескивают под его ногами сухие ветки и насвистывают на деревьях птицы свою извечную простенькую песенку.
Но разве до птичьих песен тебе и до этой торжественной красоты древнего леса, если ты вконец обессилен, если все на свете сосредоточено для тебя сейчас в одном: не упасть, удержаться на ногах, идти вперед?