— Майор,— ласково проговорил Юджин,— только что я вспомнил одну вещь. Оказывается, я читал не только «Куроводство», но и библию. Там сказано «Остановись и перевяжи его раны». Зачем же заставлять нас делать противоположное!
— Сержант Честер,— повторил майор,— приказываю вам стрелять.
— Мы прошли с ней всю Германию, капитан,— хмуро ответил Клифтон.
— Майор!—закричал Роупер.— Тысяча проклятий! Здесь вам не Арктика. Стреляйте в эту бабу! Я приказываю! Именем правительства Великобритании! Именем короля!
— Сэр,— держа автомат наизготовку, сказал Юджин,— к чему так много слов? Мой друг Клифтон не будет стрелять в эту женщину. Давайте поговорим о чем-нибудь еще.
— Ах, так!..
Юджин не успел выстрелить. Он упал от пули Роупера. В тот же миг рядом с ним в неуклюжей позе смерти лег и английский сержант Клифтон Честер. Так и лежали они на суровой, кремнистой итальянской земле, два красивых, отважных юноши, лежали далеко от своих домов, от родной земли.
Клифтон жил покорно и умер так же. Зато Юджин, сбитый с ног выстрелом, не сдавался, не хотел умирать. Он размахивал руками, хотел схватить свой автомат, который лежал где-то в камнях. Резкий, отчаянный стон-крик вырвался из мощной груди, однако его заглушил новый выстрел майора.
Третью пулю Роупер послал в Дорис. Он выстрелил не целясь. Женщина тяжело застонала, схватилась за живот и упала на колени. Потом боком, осторожно, в страшном молчании легла на землю.
Земля показалась Дорис мягкой, теплой и покачнулась медленно и мягко, как колыбель. Перед меркнущим взором небо задрожало мириадами золотых звезд. И прямо сквозь звезды в сторону, в неведомую черноту прыгнула высокая фигура. Майор Норман Роупер спешил.
Тихий и далекий, родной, как у Гейнца, голос спросил из-под звезд:
— Кто стрелял?
В голосе были тревога, страх, беспокойство.
— Кто там стонет?
Михаил нашел ее быстро, словно вокруг был светлый день. Нашел сразу, не ища, не шаря в темноте.
— Дорис, что с тобой? Почему ты здесь? Дорис!..
Ей так много надо было сказать ему, а сил не было. И она сказала только необходимое:
— Я умираю, Миша... Возьмите ребенка... Умоляю... Дитя... Внизу — Муссолини. Роупер — изменник. Клифтон- Юджин... Он их убил... И меня... Ах, добрый боже!..
Михаил припал к ней, слушал ее шепот, ждал ее слов, но она молчала. Начинались преждевременные роды. Новая жизнь не хотела смириться со смертью, и смерть отступила. Дорис еще жила. Она хотела жить до тех пор, пока не даст миру, земле, небу новую жизнь.
Михаил постелил на камнях шинели — свою и Питто, который прибежал вслед за командиром. Вдвоем с итальянцем они осторожно положили Дорис на шинели. Михаил быстро разрезал на женщине одежду.
— Найдите немедленно капитана Билла,— сказал Михаил.— Пусть привезет врача. И пусть следят за колонной. Чтоб ни один человек не ушел оттуда.
Он зажимал рукой рану Дорис. Он отдал бы сейчас всю свою кровь, только чтобы не чувствовать, как намокает под его ладонью теплая повязка. А женщина стонала тяжело, содрогалась от конвульсий, которые начинались где-то внизу живота.
Капитан Билл появился через несколько минут.
— Что случилось?
— Послали за врачом?
Голос Михаила был хриплый, словно чужой.
— Я приказал привезти,— капитан присел около Дорис.— Удалось вам узнать что-нибудь о колонне?
— Там, кажется, дуче.
— Святой Джованни! Не может быть!..
— Так сказала Дорис.
— Надо немедленно идти вниз и брать Муссолини.
— По-моему, немцы выдадут его сами. Поставьте им требования: они выдают нам дуче, мы пропускаем их в Швейцарию.
— Уже говорили с представителями. Предложили сложить оружие и убираться ко всем чертям.
— И что?
— Теперь они советуются со своим начальством. Не решаются. Думаю, согласятся.
— Они и дуче отдадут. Дуче нужен им как мертвому припарка. Надо его поискать. Мы тоже пойдем. Мало нас теперь. Вот... лежат.
— Кто их убил?
— Ваш радист. Майор Роупер. А в общем это тоже жертвы дуче.
— Заверяю вас, это его последние жертвы. Ну, пожелайте мне...
— От всего сердца.
И снова Михаил остался один с Дорис.
Акушерку нашли сразу. Синьора Грачиоли, которая знала все на свете, владела и этой профессией.
Синьора Грачиоли привычно делала свое дело. Ей приходилось принимать детей от старых и молодых, от здоровых и от умирающих. Она была предусмотрительна и добра, эта итальянская женщина с бледным, бескровным лицом и руками, которые не знали дрожи. Она захватила с собой маленькие, словно кукольные, вещицы, которые сохранялись у нее еще с довоенных времен: пеленки из тонкого белого полотна, кружевные чепчики и розовые распашонки,— и теперь заворачивала в тонкое полотно крохотного человечка, который слабым голоском заявлял о своем появлении на свет. Ласково ворковала:
— Мое хорошенькое, мое ласковое, мое святое! Я знала, что будет девочка и что я одену ее в розовое. Я знала, уйдут от нас проклятый дуче и все тедеско, и снова на моих руках будешь лежать ты! И я буду слушать твой голосок и заворачивать тебя в пеленочки. И пусть твоя жизнь будет такою же мягкой и хорошей, как эти пеленочки, как чепчики и распашоночки, которые приготовила тебе старая Сильвана.
А Дорис умирала. Она так и не увидела своего дитяти, не знала о его появлении на свет, никого не видела и не узнавала.
На земле не стало еще одного человека. А другой человек, которого считали мертвым,— Юджин — вернулся к жизни и закричал.
Покой принадлежал мертвым. Живые требовали забот. Накрыв лицо Дорис, Михаил подбежал к Юджину. Американец хватался за грудь, хотел сорвать с себя одежду, пытался подняться.
— Успокойся, Юджин,— Михаил положил ладонь ему на лоб.— Слышишь, Юджин? Это я, Михаил... Слышишь?
— Он заплатит,— бормотал американец.— Он мне заплатит... заплатит...
— Да, он заплатит. За твои раны, за смерть Клифа и Дори. Он обязательно заплатит,— сказал Скиба.
СУД ИСТОРИИ
В голове колонны все еще шли переговоры эсэсовцев с партизанами. Вдоль колонны сновали эсэсовские офицеры, тихие голоса переговаривались о чем-то.
Марчелло Петаччи тоже суетился. Бегал от машины к машине, прислушивался. Он первый узнал о требовании партизан: немцы должны были сдать оружие и выдать Муссолини с его спутниками, только тогда их пропустят на север. Рано или поздно это должно было произойти. Безопасность Муссолини теперь не интересовала Марчелло. А сам он — испанский консул, неприкосновенное лицо. Он поедет дальше, как только освободится впереди дорога, а все остальное пусть проваливается в тартарары. Кларетту он повезет с собой. Зиту можно будет выбросить из машины.
Марчелло Петаччи был не только глуп, но и мстителен. Он помнил, с каким презрением относились к нему все эти аристократы и сановники, как цедили сквозь зубы слова, когда приходилось говорить с ним, с оборванцем, плебеем, парвеню Петаччи. Что же, посмотрит он сейчас на всех этих министров и аристократов, как поведут они себя, когда узнают, чего хотят партизаны! Марчелло пробрался к машине главнокомандующего уже не существующей фашистской гвардии Ренато Риччи. Картинно поклонился ему и сказал из темноты:
— Синьор команданте, партизаны знают, что в колонне дуче. Они хотят захватить его вместе с нами. Немцы, кажется, согласны купить этой ценой свою свободу.
Риччи молчал.
— Синьор команданте может убедиться, что я говорю правду,— не отходил от него Марчелло.— Спросите любого эсэсовца.
— Какой вестник, такие и вести,— буркнул Риччи.— Убирайся отсюда, пока я не дал по твоей бандитской морде!
Марчелло отступил в темноту. А вокруг Риччи сразу же собрались фашисты. Размахивали руками, кричали, хватались за оружие. Не позволять! Ни за какую цену не позволять отделить их от конвоя.
Все они во главе с Риччи отправились к начальнику колонны. Эсэсовец даже выслушать их не захотел.
— Если я откажу партизанам,— сказал он, — мои ребята сами проложат дорогу к своей свободе с помощью автоматов. Разумеется, автоматы будут направлены не против партизан, а против вас. Рекомендую не поднимать шума.
— Это измена! —крикнул Риччи.
— Мы вас не выдаем, но и не защищаем. Пусть партизаны сами ищут в колонне тех, кто им нужен. Если сумеете исчезнуть — ваше счастье. Нам все равно. Мы хотим поскорее выехать из Италии и попасть в нейтральную страну.
Тогда горстка фашистов решила умереть, защищая своего вождя. Их осталось мало, очень мало. Они поняли это, как только собрались около бронированной «лянчии». Отчаяние диктовало им единственное решение: умереть. И, подбадривая самих себя, все еще не веря, что настал конец, они топтались на шоссе и кричали:
— Умрем возле своего дуче!
А впереди в колонне уже мигали белые светлячки электрических фонариков: капитан Билл вместе с Пиппо Бенедетти и несколькими партизанами-итальянцами осматривали машины, искали дуче. Бойцы отряда «Сталинград» остались с «панцерфаустами» охранять шоссе. Капитан Билл не решился рисковать их жизнью еще и здесь. Итальянцы породили такую нечисть, как Муссолини, пусть сами и убирают ее.
Светя фонариками, итальянские партизаны шли от машины к машине, а навстречу им из середины колонны доносилось отчаянное: «Умрем возле своего дуче! Возле своего вождя!»
Можно было сразу пойти туда и убедиться, действительно ли эти господа хотят умереть возле своего дуче или же просто решили пошуметь. Но капитан Билл был достаточно опытным человеком.
— Мне кажется, эта компания подняла крик только для того, чтобы дать Муссолини возможность удрать,— сказал он.— Следите, чтобы вперед не проскользнула ни одна тень. Проверяй всех в машинах.
Он шарил белым щупальцем фонарика в кузове большого «вандерера». Четверо немецких офицеров-эсэсовцев, один летчик и водитель. Кажется, ничего подозрительного. Капитан махнул фонариком, чтобы идти дальше. Но его схватил за руку Пиппо.
— Капитан,— прошептал бывший берсальер,— посветите, пожалуйста, еще раз. Вон туда, в уголок.