ВИЛЛЕМ БИЛДЕРДЕЙКПеревод Е. Витковского
Виллем Билдердейк (1756–1831). — Поэт и ученый. Юные годы Билдердейка были целиком посвящены изучению древних и современных языков, математики, астрономии, геологии, военного дела. Окончив Лейденский университет, он в 1782 году становится адвокатом в Гааге. В 1795 году из-за отказа принести клятву верности новым властям поэт вынужден был покинуть Нидерланды, жил в Гамбурге, затем — в Лондоне, зарабатывая на жизнь частными уроками. В 1806 году Билдердейк вернулся на родину и получил должность придворного учителя нидерландского языка короля Людовика Бонапарта; он занимал также кафедру в королевском институте. После окончательного поражения Наполеона поэту было отказано в кафедре.
Поэтическое наследие Билдердейка огромно, он выступал во многих литературных жанрах, снискав себе славу как один из лучших нидерландских переводчиков, филологов и пропагандистов национальной литературы; при его непосредственном участии увидели свет собрания сочинений Марланта, Хейгеиса и многих других писателей прошлого. Билдердейк выступал против классицистических канонов поэзии XVII века и считал, что в поэзии «должно расцветать чувство».
Из стихотворных сборников Билдердейка можно назвать «Молитву» (1796), «Недуг ученых» (1807), «Поэтическое искусство» (1809), «Прощание» (1810), «Покаяния грешников» (1826).
РОЗЫ
Весной, на рассвете,
Я видел в расцвете
Те розы, что ныне поникли в пыли:
Познавшие горе
В забвенье, в позоре —
Былые владычицы щедрой земли.
Сияли бутоны,
Как перлы короны,
Как россыпь алмазов весенних дождей,—
Но свянули, сгнили
Цветы, что пьянили
Своим ароматом просторы полей.
Взираю в печали
На все, что вначале
Меня покоряло своей красотой,—
Она ненадежна,
Пред горем — ничтожна,
Вдвойне — на закате дороги земной.
И пляски и пенье
Уносит мгновенье,
Рыданий и скорби приходят часы.
День краток, он прожит —
Цветы уничтожит,
Как легкие капли рассветной росы.
И сердце грубеет,
И разум слабеет,
Печаль, словно зимний туман, глубока.
Смежаются очи
В предчувствии ночи —
И жизнь отлетает, как запах цветка.
СОВЕСТЬ
Что ты еси? Творца премудрая забава?
Непостижимости незыблемая суть?
Тебя приносит ночь, — ты рвешься к нам прильнуть
И нам продиктовать — что право, что неправо.
Ты, эфемерная над бездной переправа,
Что ты еси, вещай! В тупик ведущий путь?
Вращенье шестерен, что не дает уснуть?
Томлений и надежд всечасная облава?
Где пребываешь ты? Внутри или вовне?
Царишь ли наяву? Мерещишься ли мне?
Иль отраженье ты чужих страстей, не боле?
И до ответа мне Всевышний снизошел:
«Я есмь все то, что есть, и совесть — мой глагол,
И он гласит тебе: страшись Господней воли».
СВЕРЧОК
Чудесно бытие
Твое:
Порою сенокосной
Ты, славный полевой сверчок,
С травинки нежной на сучок
Спешишь за каплей росной.
Пшеничное зерно
Давно
В амбары лечь готово;
Ты слышишь — в поле серп звенит,
Ты малой долей будешь сыт
Обилия земного.
На жатве, в молотьбе
Тебе
Крестьяне услужают:
И твой веселый разговор,
И звонкий лягушачий хор
Их уши ублажают.
Ты не взыскуешь бед,—
О нет! —
Как злобные невежды,—
Спешишь высоко ты вознесть
О лете радостную весть,
Селянам дать надежды.
Заслушались, любя,
Тебя
Бессмертные богини,
Венерой ты благословен,
Напевом чистым слух камен
Ты услаждаешь ныне.
Не прерывай игру!
В миру
Удела нет чудесней:
Ты, малая земная тварь,
Взнесен над смертными, как царь,
И продолжаешь песни.
АНТОНИ КРИСТИАН ВИНАНД СТАРИНГПеревод И. Озеровой
Антони Кристиан Винанд Старинг (1767–1840). — В студенческие годы находился под влиянием немецких сентименталистов, а также Я. Фейта, нидерландского поэта того же направления; позднее от подобной поэтики отошел. В позднем творчестве Старинга интересны прежде всего сюжетные стихи; поэт нередко обращается к образам народной сказки, в его стихах появляются карлики, ведьмы, домовые. Симптоматичней, однако, что наряду с этим он писал стихи о паровых машинах, воплощавших для него высшее достижение цивилизации. На поэзию Старинга оказали решающее воздействие поэты XVII века — «золотого века» нидерландской поэзии — Р. Фиссер, К. Хепгенс, Я. Катс. Его стихи на исторические темы (в частности, публикуемая в настоящем томе ода на русскую тему) основаны на хорошо изученном материале. Поэтический дар Старинга был высоко оценен Э.-И. Потгитером (см. ниже). Однако современникам стиль его казался вычурным, и широкой популярностью поэт не пользовался. Наиболее значительное поэтическое произведение Старинга — цикл «Яромир» (1820).
МОРОЗ
Мороз, хотя седобород,
Кровь с молоком старик.
Со вкусом ест, в охотку пьет,
Спешить он не привык.
Над каждым саженцем в саду
Кряхтит, весь день отдав труду.
Коль все цветы защищены,
Сорвет он поцелуй весны.
Когда скует озера лед,
Дорожкой станет беговой,—
Он на коньках добыть почет
Спешит, как будто молодой.
На санках с девушкой скользит
И, как повеса, егозит.
Бежит с обветренным лицом
За иноходцем с бубенцом.
Снежинки, как пчелиный рой,
К нему летят со всех сторон.
С печалью свыкнувшись, порой
Без устали хохочет он.
Водить он любит хоровод
Иль долгой ночью напролет
Играть в головоломки слов,
Не замечая бой часов.
Вот ветер западный возник —
И сразу оттепель и грязь.
Тогда в поэзии старик
С погодою находит связь.
Боль в наслажденье перейдет —
Восточный ветер верх берет.
Дорогу снова лед мостит,
Как мост, друзей соединит.
От злоязычных прочь речей!
Жизнь у Мороза нелегка.
Короче сон его ночей,
Все тает скарб у старика.
Мы поднесем ему в свой срок
Из веток пальмовых венок.
Хотим, чтоб голос струн вознес
Наш клич: «Да здравствует Мороз!»
ПАРОВЫЕ МАШИНЫ
Столетиями мчал нас по дорогам конь;
Но разум тайна странная томила.
И слабым смертным дал обузданный огонь
Все силы покоряющую силу.
Не зная устали, стихии укротив,
Несет сокровища из глубины бездонной.
Повозки без коней, просторы проглотив,
Бегут по колее бессонной.
Бьют лопасти колес и движут корабли,
Освобожденные от парусов и весел,
И поршни, как сердца, одушевить смогли
Тупую тяжесть всех ремесел.
О Нидерланды! Вы — распахнуты морям,
От ила и песка освобождайте воды,
Пусть золото зерна моря приносят к вам,
Понявшим таинство природы.
Невежества покой всегда ведет в тупик,
А разума заря — светла и неизбежна,
Пусть век чудес пока к литаврам не привык,
Его венчают лавры нежно.
Веди, стремление! Все ближе высота,
Где слово вещее слышнее в скромном храме.
Пока еще мой прах не давит немота,
Я славлю знание, как знамя!
И будущего мглу пронзает зоркий взор.
Каким величием его чревато лоно!
Лишь предрассветный сумрак до сих пор
Я чтил коленопреклоненно.
ЗАЛОЖЕНИЕ ОСНОВ МОРСКОГО МОГУЩЕСТВА РОССИИ, ТОРЖЕСТВЕННО ОТПРАЗДНОВАННОЕ ПЕТРОМ ВЕЛИКИМ 23 АВГУСТА 1723 ГОДА
Смотрите, гордые князья,
Отбросив скипетр и державу,
На победителя по праву —
Не вам венок сплетаю я.
Тому, кто невский склеп болот
Разрушил жизнью многотонной,
Тому, кто в варварстве рожденный
Был призван просвещать народ;
Учитель, плотник, воин, жрец!
Его приветствую! И славу
Пою его крутому нраву,
И вторит мне оркестр сердец.
Вот ботик, что познал почет,
Когда был юн его создатель,
На праздник, словно зачинатель,
По волнам трепетным плывет.
Он — прародитель тех судов,
Чьи кили глубину пронзили,
Что вслед за ботиком проплыли,
Расправив крылья парусов.
Мир чествует, как господина,
Того, кто замер у руля,
От скал, где Новая Земля,
До плещущихся волн Эвксина.
На вас, на ваше торжество,
На воинство свое морское
Он смотрит с гордостью мирскою,—
И видит весь народ его.
Подходит ботик! Все суда
Честь отдают ему с почтеньем,
Морская гладь полна волненьем,
Своею ношею горда.
«Да здравствует!» — звучит вокруг,
Кроншлот грохочет над гранитом,
И медь сияет под зенитом,
И барабанный бой упруг.
Гром пушек с самого утра,
И дым, как флаг, окутал клотик:
Приветствуют петровский ботик,
Любимый первенец Петра.
Но Петр за маленьким рулем
Застыл, грядущее провидя…
Любя, воюя, ненавидя,
Там шел народ своим путем.
По мановению судьбы
Мгновенно обострилось зренье,
И он увидел восхожденье
К вершинам славы и борьбы.
Фундамент прочен, ведь не зря
Его своим скрепил он потом,
Свой город каменным оплотом
Народу русскому даря.
Не дрогнул русский великан
Под западным суровым шквалом,
Над белым снегом следом алым
Чужой рассеялся туман.
И снова праздновал народ
Петровскую годину чести,
И с победителями вместе
Тогда, казалось, Петр идет.
Когда взмахнул мечом тиран
Над синим Средиземным морем —
Его отвага стала горем,—
Не врачевали лавры ран.
И в Дон и в Неман кровь текла
Грабителей, в бою сраженных,
В московском полыме сожженных,
Не стало крыльев у Орла.
Но вновь клинки обнажены —
Теперь султан считает раны,
А благодарные Балканы
Россией освобождены.
Вот что увидел взгляд Петра —
Строителя и полководца…
Вокруг звучит иль в сердце бьется
Несокрушимое — ура!
И вот он руку подает —
Искатель и знаток талантов —
Помощнику из Нидерландов!
С ним Кройс. Моя душа поет!
ЭВЕРХАРД ЙОХАННЕС ПОТГИТЕРПеревод Е. Витковского
Эверхард Йоханнес Потгитер (1808–1875). — Поэт, прозаик, критик. С 1837 года — один из основателей и редакторов литературно-критического журнала «Вожатый», с 1843 по 1865 год — его руководитель. Поклонник и пропагандист поэзии ушедшего «золотого века», Потгитер вошел в историю нидерландской литературы как страстный борец против мещанской косности и самоуспокоенности; под различными псевдонимами Потгитер выступал на страницах своего журнала, отдавая весь свой дар делу пропаганды национальной литературы. Целый отдел журнала был посвящен молодым писателям и поэтам, доселе неизвестным или малоизвестным.
Стиль Потгитера отличается изощренностью формы и нарочитой архаичностью языка. Первый его стихотворный сборник — «Север в набросках и картинах» — вышел в 1836 году. Известность принес поэту сборник «Песенки Бонтеку» (1840), подчеркнуто стилизованный под поэзию «золотого века». Из других книг Потгитера интересны «Государственный музей в Амстердаме» (1844), «Флоренция» (1865), «Поэзия» (1868).
МАТИЛЬДА
Голос лютни тихострунной
Прозвучал Матильде юной
Сквозь вечернее окно:
Не закрыты были ставни,
Схлынул вал жары недавней,
Так прохладно, так темно!
Ветерок скользил над нею,
Гладил волосы и шею,
Гладил плечи, осмелев,
И струились из прохлады
Сладкозвучные рулады
И пленительный напев.
Под окно из лунной пущи
Вышел юноша поющий,
Посреди ночных теней
Дерзостно представши взору,—
В дом, за шелковую штору,
Пожелал проникнуть к ней.
Все же деве было ясно,
Что впускать небезопасно
По ночам певцов к себе.
Сердце тает, словно свечка:
Береги свое сердечко,
Не ответствуй их мольбе!
Но стоял певец влюбленный
На лужайке на зеленой,
С лютней звонкой на весу,—
Он не пел: «Склонись поближе!»
Не шептал: «Впусти, впусти же!»
Нет, он пел ее красу.
Пел певец: «Какие брови!
Как сдержу волненье крови,
Если на уста взгляну?
Каждый взгляд ее недаром
Полон сладостным нектаром!»
Как не подбежать к окну?
Пусть доказало бесспорно,
Что весьма любовь злотворна,
Преисполнена тщеты —
Но как сладостно, как славно
Слышать, что на свете равной
Не найдется красоты!
И в окно она взглянула,
И мигнула, и кивнула,
И, смущения полна,
Опуская взоры долу,
Напевая баркаролу,
Закружилась у окна.
Но певец, упрям и зорок,
Видел: меж оконных створок
Показалась щель как раз…
Хрустнул куст, расцветший пышно…
Кто в окно скользнул неслышно —
Неизвестно. Свет погас.
СОЛДАТ ЕГЕРСКОГО ПОЛКА
Эх, егерек, бедняга,
Седеющий солдат,
Слуга того же флага,
Что сорок лет назад!
Ты хворями тревожим,
Но койка в доме божьем
Не для твоих седин,—
Твой жребий безотраден,
Казенный кошт не даден,
Ты брошен, ты один.
Пускай трешкот разгромлен,
Влекомый бечевой,—
Неужто так же сломлен
И дух высокий твой?
Питомцы неудачи,
Вы вдоль дорог, как клячи,
Влачитесь, егерьки,
Шагаете без счета —
Помог бы вам хоть кто-то,
Да, видно, не с руки.
Упрямый, седоглавый,
Плетешься тяжело;
Со дней военной славы
Две сотни лет прошло:
Голландия, свободной
Воспряв из пены водной,
Поднять могла в гербе
Ветрило с бечевою,—
Отмстившая с лихвою,
Благодаря тебе!
Страна копила силу
Врагам наперекор,
Канату и ветрилу
Покорствовал простор,
Был величав и четок
Приказ луженых глоток,
И барки строем шли
Вдоль берегов прекрасных
Земель новоподвластных
И вдоль родной земли!
Но неудачный жребий
Нам выпал в те года,—
Зашла, как видно, в небе
Счастливая звезда.
Упрямо шли к победе
Чванливые соседи —
Поди, останови!
Хвала тебе, бедняге!
Лишь ты огонь отваги
Сумел сберечь в крови.
Эх, егерек, не ты ли
Отчизне был слугой?
Ты дряхнешь, ты в могиле
Стоишь одной ногой.
Но есть иное благо,
Есть честь и гордость флага,
И вновь грядет рассвет:
Над крепостною башней
Не свял еще вчерашний
Венец твоих побед!
Еще настанет битва,
Ты первым будешь в ней,—
Да сбудется молитва
Твоих тяжелых дней!
Былые помни войны,
Храни огонь, достойный
Наследья твоего,—
И в старости превратной
Блюди свой опыт ратный,
Живое мастерство!
Эх, егерек убогий,
Эх, егерек седой!
Озарены дороги
Счастливою звездой!
И вдаль с тобою мчится
К рассвету колесница,
Ты, гордый и прямой,
Стоишь в мундире новом,
Стоишь в венке лавровом —
Прими же грошик мой!
ТАК И ЭТАК
О, радость юного огня,
Когда, усилий не ценя,
Я в горы шел, — когда меня
Манили кручи,—
Чтоб там, в тени густой сосны,
Познать величье вышины,
Где с осени и до весны
Гнездятся тучи.
Воистину бывал я рад,
Когда летел на землю град,
Небес багряный маскарад
Мне был по нраву,—
Но гром стихал, редела мгла,
Заря благую весть несла:
Ушла зима, весна сошла
На мир по праву!
Почтеннейшие! Навсегда
Умчались юности года,—
Как их воспомню без стыда
И сожалений?
В конюшне стоя без седла,
Была лошадка весела,
Она не грызла удила
В горячей пене.
Сияли зеленью леса,
Сверкала на траве роса,
Мне улыбались небеса
В начале мая,
Так звонко пели соловьи,
Но мне хотелось в забытьи
Оплакать горести свои,
Весне внимая.
О, встреча с морем и волной,
Когда палит июльский зной
И жаждет лист во тьме ночной
Почуять влагу,
Но вал морской к прибрежью льнет,
Прибой под скалами ревет,—
Веди ладью в водоворот,
Яви отвагу!
Как юный бог, спеша вдохнуть
Грозу в подставленную грудь,
Плывешь, победоносный путь
Во тьму нацеля,
Чтоб без руля и без ветрил
Скользить, покуда хватит сил,
Лететь, покуда не испил
Весь кубок хмеля!
О, роскошь — в поле иль в лесу
С ружьем тяжелым на весу
Умело выследить лису —
Хвала добыче!
А если крупно повезет —
Под вечер сбить тетерку влет,
Кто в восхищенье не придет
От доброй дичи?
О, роскошь юношеских лет,
Когда вела меня чуть свет
За раненым самцом вослед
Тропа оленья,
О, как он взоры мне ласкал,
И посреди отвесных скал
Величья гибели искал,
А не спасенья!
Крыла у юности легки:
Как сладостно надеть коньки
И с ветром наперегонки
Лететь свободно,
Бежать по брызжущему льду,
Забыть печаль на холоду,
В философическом бреду
Не гнить бесплодно!
Быть может, мне претил покой,
Я рвался в море сквозь прибой,
Меня над бездною морской
Валы качали;
Вернувшись, я лишался сил,
Меня смущал мой юный пыл,—
В забавах я не схоронил
Свои печали.
Звенел смычок в вечерний час,
Шли косари в веселый пляс,
Неужто счастье каждый раз
Лишь в танцах было?
Благоухал высокий стог,
В нем до зари проспать я мог,
А на хрустальный ручеек
Луна светила.
Порой из ближнего села
Навстречу мне девчонка шла,
Тропа всегда узка была
Среди пшеницы,
А нынче — сколько ни шумят
Цветы, но их покров не смят,
Навек увял роскошный сад
Моей денницы.
Чуть свет с постели я вставал,
Скорей, чем рог к охоте звал,
Но нет, я весел не бывал,
Охотясь в чаще,—
Печально брел по лесу я
И слышал только гром ружья,
И крики соек у ручья,
И стон щемящий.
О чем я думал в те года?
При свете солнечном всегда
Зеркальная равнина льда
Всего чудесней,—
Звенела песня над катком:
«Взгляни кругом, беги бегом»,—
Но не томился ль я тайком
При звуках песни?
О, как сверкает окоем,
Когда с подружкою вдвоем
То спуск встречая, то подъем,
Скользишь с опаской,
И на бегу почуешь вдруг
Касание горячих рук,
И, слыша шуточки вокруг,
Зальешься краской.
Нет, много лучше было мне
С друзьями — иль наедине —
Сидеть в домашней тишине
И беззаветно
Впивать живительный родник
В словах проникновенных книг,
Последних истин каждый миг
Взыскуя тщетно.
ВИЛЛЕМ КЛОСПеревод Е. Витковского
Виллем Клос (1859–1938). — Изучал классическую филологию в Амстердаме. Один из основателей журнала «Новый вожатый» (1885). Принадлежал к движению «восьмидесятников», чье значение далеко выходило за пределы нидерландской литературы (в частности, целое поколение индонезийских писателей начала XX в. выросло под их влиянием). В конце 80-х годов Клос был признанным главой нидерландской литературы. Клос находился под сильным влиянием поэтики Шелли и Китса; сонеты немецкого поэта Августа Платена и рано умершего нидерландского «восьмидесятника» Жака Перка были для него эталоном поэтической формы. Один из лучших сборников Клоса — его «Книга Младенца и Бога» (1888), состоящая из сонетов. После 1890 года поэт обращается к созерцательным философским стихам. Широкой известностью пользовались три сборника Клоса «Строфы» (1894, 1902 и 1913).
МЕДУЗА
Взирает юноша с мольбою страстной
На божество, на лучезарный лик,
И тяжких слез течет живой родник,
Но изваянье к горю безучастно.
Вот обессилел он, и вот — напрасно —
Он рвется в смертный бой, но через миг
Он побежден, и вот уже поник,—
А камень смотрит хладно и ужасно.
Медуза, ты, лишенная души, —
Верней, душа твоя прониклась ядом
В бесслезной, нескончаемой тиши,—
Пускай никто со мной не станет рядом,
Но я склоню колени — поспеши
Проникнуть в душу мне последним взглядом.
ВЕЧЕР
Куртина в ясных сумерках бледна;
Цветы еще белей, чем днем, — и вот
Прошелестел за створками окна
Последней птицы трепетный полет.
Окрашен воздух в нежные тона,
Жемчужной тенью залит небосвод;
На мир легко ложится тишина,
Венчая суеты дневной уход.
Ни облаков, ни ветра нет давно,
Ни дуновенья слух не различит,
И все прозрачней мрак ночных теней,—
Зачем же сердце так истомлено,
Зачем оно слабеет, — по стучит
Все громче, все тревожней, все сильней?
«О море бурное…»
О море бурное, что бьется в страсти дикой,
Зерцало, данное изменчивой судьбе,
О море, вечное в неверности великой,
Даритель красоты, неведомый себе.
Одето влажною лазурного туникой,
Преображенное в немыслимой волшбе,
Оно грядет к брегам толпой тысячеликой,
И в ярости ревет, и сетует в мольбе.
О, если бы моя душа вострепетала,
Как море синее, светла и хороша,
Я не томился бы в тщете земной устало,—
С презреньем низкие заботы отреша,
Благой покой познав, душа бы морем стала —
У моря нет границ, — так стань же им, душа!
«Я — царь во царстве…»
Я — царь во царстве духа своего.
В душе моей мне уготован трон,
Я властен, я диктую свой закон
И собственное правлю торжество.
Мне служат ворожба и колдовство,
Я избран, возведен, провозглашен
И коронован лучшей из корон:
Я — царь во царстве духа своего.
Но все ж тоска порою такова,
Что от постылой славы я бегу:
И царство и величие отдам
За миг один — и смерть приять смогу:
Восторженно прильну к твоим устам
И позабуду звуки и слова.
ABE МАРИЯ
Была ночная синева нежна;
Я грезил; из неомраченной дали
Златые звезды ласково сияли;
Дремала утомленная луна.
И грезою предстала мне Она —
Созвездия, столь ясные вначале,
Над ней слились в подобие вуали,
Струящейся, как чистая волна.
Возлюбленная, Ты явилась мне!
Мария, аве! — к небу возлетая,
Возник мой голос в воздухе ночном,—
Исчезли мысли обо всем ином:
Я видел, как стоишь Ты, Пресвятая,
В златом дожде, висящем в вышине.
«Деревья в позднем золоте стоят…»
Деревья в позднем золоте стоят
И ждут зимы недальнего прихода.
Как бы вершит осенняя погода
Прощанья с жизнью медленный обряд.
Любовью и поэзией объят
Я был всю жизнь, — мне не лгала природа, —
Но в окончанье бытия и года,
Как понял я, никто не виноват.
И невозможно сделаться покорней,
Чем из бегущей жизни вырвав корни,
И помыслы становятся просты:
Небытие придет на смену яви,
Ожить не вправе мертвые цветы —
Но я в своем стихе воскреснуть вправе!
АЛЬБЕРТ ВЕРВЕЙПеревод Е. Витковского
Альберт Вервей (1865–1937). — Поэт, критик, историк литературы. Один из виднейших участников движения «восьмидесятников». В 1901 году Вервей основывает журнал «Двадцатый век», в 1905 году журнал «Движение». В 30-е годы А. Вервей выступил с осуждением фашизма.
Ранняя поэзия Вервея находится под сильным влиянием Шелли, Китса, Гете, а также Стефана Георге, с которым поэт состоял в многолетней переписке. Поздний Вервей обращается к жанру философских раздумий.
Наиболее известны сборники Вервея «„Персефона“ и другие стихотворения» (1885), «О любви, имя которой — дружба» (1885), «Земля» (1886), «Новый сад» (1898).
ТЕРРАСЫ МЕДОНА
Далекий город на отлогих склонах,
ни шороха в легчайшем ветерке.
Прислушался — услышал смех влюбленных,
гуляющих вдвоем, рука в руке.
Неспешным взором тщательно ощупал
незыблемые профили оград,
отягощенный облицовкой купол,
старинный водоем, осенний сад.
И на руинах каменных ступеней
болезненно осознаю сейчас,
что мертвые предметы совершенней
и, как ни горько, долговечней пас.
МЕРТВЫЕ
В нас мертвые живут, мы кровью нашей
питаем их, — в деяньях и страданьях
по равной доле им и нам дано.
Мы вместе с ними пьем из общей чаши,
дыханье их живет у нас в гортанях,
они и мы — вовеки суть одно.
Да, мы равны — но мертвые незрячи;
одним лишь нам сверкает свет Вселенной,
одним лишь нам дороги звезд видны.
Вовеки — так, и никогда — иначе,
и оттого для них вдвойне бесценна
мечтательная тяжесть тишины.
СОЗВЕЗДИЕ
Была темна дорога, словно ров.
Он знал, что в зарослях таятся змеи.
Бледнел закат полоской вдалеке.
И он ступил, спокоен и суров,
на узкий путь — и разве что сильнее
свой виноградный посох сжал в руке.
И мнилось, что огромную змею
он убивает в тусклом звездном свете,
на небе встав над нею в полный рост.
И там, у эмпирея на краю,
его обвили золотые плети
мерцающего лабиринта звезд.
АСТРОНОМУ
Ты знаешь звезды и в ночную пору
глядишь на карту, а не в глубь небес,
и твоему внимательному взору
ясны размеры звезд, их яркость, вес.
Вокруг тебя в непостижимой дрожи
сомкнулся Космос обручем одним,
но нет на свете ничего дороже,
чем образ, — он в твоей душе храним:
там, в сельском доме, где сердца влюбленных
сейчас ведут неспешный разговор,—
стирают мысль о солнцах и эонах
веселый детский смех и женский взор.
«Скорби и плачь…»
Скорби и плачь, о мой морской народ!
Еще недели две, тревожных даже,—
продав улов, при целом такелаже,
себя счастливым счел бы мореход.
Но тени над прибрежиями виснут,
и воет шторм, за валом вал валя,
что возразит скорлупка корабля,
когда ее ладони шквала стиснут?
Трещит канат, ломается бушприт,
летят в пучину сети вместе с рыбой,
на борт волна ложится тяжкой глыбой
и дело черное во тьме творит.
Пусть вопль еще не родился во мраке,
лишь пена шепчется, сводя с ума,
но борт хрустит, ломается корма…
Качай, насос! Вода на полубаке!
Придет рассвет, но нет спасенья в нем,
кораблик вверх глядит пробитым трюмом.
И женщины с усердием угрюмым
глядеть на море будут день за днем.
Лишь гулкой тишиной полны просторы.
Мы — нация бродяг в стране морской,
нам неизвестны отдых и покой,
и зыбко все, и нет ни в чем опоры.
СЕМЕРО ПЛУТОВ
Король и верный полицай
как-то направились вдаль.
Полицай перчатками гордо сверкал,
король же — кушал миндаль.
И увидал король: в лесу
прячутся семь плутов.
И молвил король: «Не дремли, полицай,
Ты, надеюсь, к делу готов!»
Полицай сказал: «Наручников нет,
однако есть шнурок!»
Но молвил король: «Все равно вяжи,
дадим плутам урок!»
И первому плуту тогда
сказал полицай: «Прости,
любезный, свяжи-ка руки себе
и остальным шести!»
Всех семерых шнурком связал
и молвил: «Что ж, идем!
К эшафоту бегите, семь плутов,
между мною и королем!
Повесить вы себя должны —
вас виселицы ждут!
Позор не смыт, покуда в стране
есть хоть единый плут!»
И к виселице семь плутов
направились гурьбой,
и в них король все время бросал
миндальной скорлупой.
Но возле виселицы — шнурку
нашлась иная роль:
на нем повешен был полицай,
а вместе с ним — король.