Европейская поэзия XIX века — страница 26 из 30

ЯН КОЛЛАРПеревод с чешского

Ян Коллар (1793–1852). — Словак по происхождению, Ян Коллар стал одним из наиболее значительных чешских поэтов XIX века, вдохновителем идей эпохи национального возрождения, выразителем общности просветительских и национально-освободительных устремлений чехов и словаков. Вопреки воле отца, управителя имения, он стремился к образованию; закончив Йенский университет, где изучал теологию, в течение тридцати лет был священником евангелического прихода в Пеште; умер в Вене, куда был приглашен в университет преподавать славяноведение. Во время учения он познакомился с Фридерикой Шмидт, ставшей в 1835 году его женой; ей посвящена поэма Коллара «Дочь Славы».

Впервые поэма «Дочь Славы», над которой поэт работал всю жизнь, постоянно ее пополняя, вышла в 1824 году; она состояла из ста пятидесяти одного сонета; последнее подготовленное автором издание 1852 года содержало шестьсот сорок пять сонетов.

Слава — символическое имя возлюбленной поэта Мины-Фридерики (по происхождению славянки-лужичанки), которая олицетворяет родину и мечту поэта о единении славян и национальном освобождении.

Коллар был известен в России по переводам еще при жизни.

ДОЧЬ СЛАВЫ(Фрагменты из поэмы)

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

СОНЕТ 129Перевод Ю. Нейман

Вдали, на фоне меркнущих небес,

еще он виден, — домик при дороге.

Последний поцелуй… Несите, ноги.

Скорей, скорей, тоске наперерез!

Прощайте навсегда, края чудес!

Здесь ожидало счастье на пороге…

Еще минута… Оглянусь в тревоге,

а дома нет! Ах, дом из глаз исчез!

Прочь, прочь отсюда! Не гляди назад!

Пусть ветер гор печаль твою остудит!

Пусть птицы пеньем душу оглушат!..

Себя возьму я в руки по-мужски.

Но есть ли сердце, что меня осудит

за взгляд еще один, за взгляд тоски?!

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

СОНЕТ 141Перевод Н. Берга

Славяне, братья милые славяне!

Вы любите кровавый спор да брани —

скажите мне: какой в тех бранях прок?

Возьмем от кучи угольев урок:

в одну семью съединены заране,

они горят и блещут на тагане

и кверху искры мечут в потолок;

но что ж один бы сделал уголек?

Соединимся ж все мы без изъятья:

серб, русский, чех, болгар, поляк,

один к другому кинемся в объятья —

одна хоругвь, один да будет стяг;

забудем все, что было, будем братья —

и дрогнет супротивный враг!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

СОНЕТ 110Перевод Н. Стефановича

Сто долгих лет изменят нас, славяне,

изменят лик всего материка,

славянство, как весенняя река,

движенья своего раздвинет грани.

Германцы презирают наши знанья,

и наша речь им кажется низка,

а ей звучать везде, на все века

в устах людей, ее хуливших ране.

Войдут, проникнув в жизнь далеких стран,

науки наши, музыка и пенье,

их будут знать на Лабе и на Сене,

им будет путь во все пределы дан.

О, если бы воскреснуть на мгновенье

в час торжества великого славян!

СОНЕТ 116Перевод Н. Горской

В желтый цвет окрасились вершины,

тишина течет с пустых полян,

в голых ветках свищет ураган,

на домах — разводы паутины,

по дороге длинной аистиной

август улетел из наших стран,

и старик Дунай несет в туман

листья жухлые, цветы и льдины.

Но недолго траурным покровом

будет плоть земли омрачена —

возвратится май в цветенье новом.

Только мне не ведать воскресений —

без любимой умерла весна,

жизнь моя — извечный день осенний.

СОНЕТ 121Перевод С. Шервинского

Здесь под липой[328] навевал мне сны

ангел детства колыбельной сладкой,

здесь играл я и сидел с тетрадкой,—

золотые дни моей весны!

Здесь мужал. Мы были влюблены.

Славы дочь встречал я здесь украдкой.

Но любовь была такою краткой!

Мы простились, мы разлучены.

Мне под липой музы лиру дали,

и с ветвей сонет сонету вслед,

словно листья, мне на грудь слетали.

Здесь меня под липой схороните.

Мрамора не требует поэт,—

сенью Славы прах мой осените!

КАРЕЛ ГИНЕК МАХАПеревод с чешского

Карел Гинек Маха (1810–1836). — Яркий представитель чешского революционного романтизма, один из наиболее значительных чешских поэтов, Карел Гинек Маха родился и вырос в Праге, окончил Пражский университет, где изучал философию и право. Отец поэта — работник на мельнице, затем владелец бакалейной лавочки. Постоянная нужда и слабое здоровье рано свели поэта в могилу, но за свою короткую жизнь он написал немало прозаических (повести «Кршивоклад», «Цыгане», «Маринка» и др.) и поэтических произведений (многое осталось незавершенным) и среди них — одно из лучших произведений чешской поэзии, поэму «Май», в которой нашли отражение мечты поколения Махи о свободе.

МАЙ[329](Фрагменты из поэмы)Перевод Д. Самойлова

*

С высоты небесных странствий

Пала мертвая звезда

В бесконечное пространство,

В синий омут, в никуда.

Вопль ее звучит над бездной:

«Бесконечен страшный бег,

Где окончен путь мой звездный?»

Никогда — нигде — вовек.

Вкруг белой башни ветры веют,

А у подножья волны млеют,

И камни башенной стены

Луною посеребрены.

Но тьма царит во глубине темницы,

Там, за стеною, сумрачная ночь,

И луч луны, проникший сквозь бойницы,

Глубокой мглы не в силах превозмочь.

Столбы плечами своды подпирают

В кромешной тьме. А ветер, дуя с гор,

Поет, как узников загробный хор,

И волосами пленника играет.

А он за каменным столом

Полусидит, полусклонен,

И, на руки упав челом,

В пучину мыслей погружен;

И дума умирает в нем за думой

И омрачает лик его угрюмый,

Как тучи омрачают небосклон.

*

От гор к горам свое крыло

Ночь распахнула, словно птица.

И мгла ложится тяжело,

И вдалеке туман клубится.

Чу! За горами, одинок,

Пленительной музыкой

Свой нежный звук лесной рожок

Струит в ночи великой.

Все усыпляет этот звук,

Спокойно дремлют дали.

И узник забывает вдруг

Мученья и печали,—

«Поет о жизни этот глас,

Весь край ночной им дышит.

Но день придет, пробьет мой час,

Мой слух — увы! — в последний раз

Напев далекий слышит».

Он вновь поник; движенье рук —

И цепь звенит в темнице. И тишина.

От тяжких мук Смежаются зеницы…

О, звук рожка, печальный звук,

Как плач иль пенье птицы…

«Грядущий день! Все ближе он!

А что за ним? Бездонный сон

Иль сон без сновиденья?

А может, жизнь сама — лишь сон,

И жизнь, и смерть, и связь времен —

Лишь сна преображенье?

А может, то, о чем мечтал,

Что на земле не испытал,

Я завтра испытаю?..

Кто знает? — Мысль пустая…»

Он замолчал. И тишина

Ночную даль укрыла.

Опять упряталась луна,

Поблекли звезды, и тяжел

Ночной туман, а дальний дол

Чернеет, как могила.

Умолкнул ветр, притих поток,

Уснул пленительный рожок,

И в глубине темницы хладной

Тишь, темень, сумрак непроглядный.

«Ночь глубока — безмерна ночь!

Но что она в сравненье

С той вечной ночью? Думы, прочь!»

В нем вновь кипит волненье.

Но тишь кругом. Лишь капель звон

Роняет мокрая стена,

Он повторяется вокруг,

Как счет минут, как бег времен,

Однообразно — тук да тук,

Звук — тишина — звук — тишина,

Звук — тишина — и снова звук.

«Как ночь длинна, бездонна ночь,

Но что она в сравненье

С той вечной ночью? Думы, прочь!»

В нем вновь кипит волненье.

А капли звонкие ведут

Однообразный счет минут…

«Та ночь темней! Ведь здесь порой

Горит луна, блестит звезда.

А там лишь тень да мрак немой —

Навек — навечно — навсегда,

Как было, так и будет.

Там нет движенья, нет часов,

Там нет начал и нет концов,

Не минет ночь, не встанет день,

И время не убудет.

Ни звуков нет, ни голосов,

Там цели нет, лишь даль и тень —

И вечно так пребудет.

Там бесконечность надо мной,

И вкруг меня, и подо мной,

Там пустоты зиянье.

Бездонна тишь — там звука нет,

Там ночь и время без примет,

И это — мысли смертный сон,

„Ничто“ его названье».

ПОСВЯЩЕНИЕ В СТИХАХ[330]Перевод А. Ахматовой

Когда богемский лев[331]

Взметнется над врагами,

Когда взовьется знамя,

Умру я, меч воздев.

Пока ж гривастый лев

Спит и лучи над нами,

Не трубы над полями

Звучат, а мой напев.

КАРЕЛ ГАВЛИЧЕК-БОРОВСКИЙПеревод с чешского

Карел Гавличек-Боровский (1821–1857). — Поэт-сатирик, публицист и общественный деятель; сыграл выдающуюся роль в развитии общественной мысли Чехии. Сын мелкого торговца, К. Гавличек мечтал, став священником, вести просветительскую работу в народе; с этой целью он поступил в 1840 году в Пражскую семинарию, но вскоре был исключен оттуда за неверие и свободомыслие. Гавличек занимается самообразованием, решив посвятить себя литературе. В 1843–1844 годах он живет в Москве в качестве домашнего учителя в семье известного славянофила профессора С. П. Шевырева. Пребывание поэта в России сыграло значительную роль в углублении его ненависти к монархическому режиму. С 1845 года Гавличек, вернувшись в Прагу, редактирует ряд чешских газет — «Пражске новины» с приложением «Ческа вчела», в 1848 году основывает «Народни новины» с сатирическим приложением «Шотек», в 50-е годы издает политический еженедельник «Слован». Во время революционных событий 1848 года Гавличек выступил как представитель либеральных взглядов, он был членом Национального комитета, принимал участие в Славянском съезде.

К. Гавличек неоднократно подвергался суду за выступления в печати против правительства и церкви; в 1851 году он был арестован и сослан в город Бриксен (Тироль), откуда вернулся больной незадолго до смерти.

Стихи, статьи, эпиграммы поэта публиковались в редактируемых им газетах, многие произведения, например, поэмы «Тирольские элегии» (написана в 1852 г., опубликована в 1861 г.), «Крещение святого Владимира» (написана в 1851–1855 гг., опубликована в 1876 г.), ходили в списках. Гавличек — один из первых переводчиков произведений Н. В. Гоголя на чешский язык.

ТИРОЛЬСКИЕ ЭЛЕГИИ[332](Фрагменты из поэмы)Перевод Д. Минаева

*

Ах, свети, румяный месяц,

сквозь туман и мрак;

разве не люб тебе Бриксен,

что ты хмурен так?

Не закатывайся в тучку,

рано, красный, спать,

я б хотел с тобой немного,

месяц, поболтать.

Не беги, я издалека,

здесь чужой всем, брат;

я не treu und bieder[333], в Бриксен

я в науку взят.

*

Я из края музыкантов[334],

там-то мой тромбон,

видишь, — все у венских панов

беспокоил сон.

Деловые люди, папы,

свой храня покой,

с полицейскими карету

выслали за мной.

Полночь. Спал я; по когда же

третий час пошел,—

с «добрым утром» поздравляя,

вдруг жандарм вошел.

А за ним в парадной форме

полицейских ряд,—

шарф на брюхе, а мундиры

золотом горят…

«Вам поклоны шлют из Вены,

Бах[335] целует вас,

вы здоровы ль — знать желает

и свой шлет приказ».

Добр на тощий я желудок,

нет игры страстям.

«Виноват я… я в рубашке…» —

Я сказал гостям.

Но мой Джек — бульдог свирепый,

дерзкий грубиян,

к странным выходкам способен:

он из англичан.

Лишь один параграф стали

гости мне читать,

на жандармов под кроватью

начал Джек рычать.

Бросил я в него Законник[336],

нет сильней угроз,

и — недаром, я догадлив:

стал как мертвый пес.

*

Верный долгу гражданина

и порядку дел,

при собранье — торопливо

я чулки надел,

а потом прочел бумагу.

Вот она — со мной,

если слог казенный знаешь,

прочитай, родной.

Бах, как доктор[337], пишет: вреден

будто воздух мне

нашей Чехии, что лучше

жить в другой стране;

будто в Чехии мне душно,

и туман, и смрад,

что мое теперь здоровье

он поправить рад.

И за тем, за мной карету

он с поклоном шлет,

что могу я в путь пуститься

на казенный счет;

а жандармам дал приказ он

убедить меня,

если, в скромности, пред ними,

заупрямлюсь я.

*

Каюсь! Глупая привычка!

Нужно же сказать:

не могу с штыком жандарму

в просьбе отказать.

Торопил меня Дедера[338]

ехать, чтоб за мной,

пробудившись, не бежал бы

целый Брод[339] толпой.

И просил Дедера — чтобы

сабли не брал я,

что они оружья взяли

охранять меня;

а пока меж Чехов едем —

был я нем и глух,

чтоб по Чехии тревожный

не пронесся слух.

Мне советов пан Дедера

много мудрых дал,

и, как Баха пациент, я

кротко им внимал.

И манил меня Дедера,

как сирену звал.

Я ж меж тем штаны с жилетом,

шубу надевал.

У крыльца жандармы, кони

сбруею гремят…

Братцы! Две еще минуты —

и я ехать рад.

*

Рог трубит, бегут колеса;

мы в Иглаве. В ряд

за каретою жандармы

с грохотом спешат.

Вот на горке церковь божья;

золоченый крест

грустно смотрит, провожая,

из родимых мест —

будто молвит: «Ты ли это?

Помню твой расцвет,

как учил тебя викарий,

и согбен и сед;

как ты вырос, и светильник

правды в руки взял,

и в краю родном дорогу

братьям освещал.

Видишь, как промчались годы,

ровно тридцать лет…

Но… зачем жандармы скачут

за тобою вслед?»

*

Так приехали мы в Бриксен,

в Бриксене и стали;

обо мне Дедере тотчас

там расписку дали.

И уехал он с бумагой,

выданной властями,

а меня орел австрийский

давит здесь когтями.

Так раскрылась надо мною

вечная обитель,

где один жандарм зловещий

ангел мой хранитель.

СВАТОПЛУК ЧЕХПеревод с чешского

Сватоплук Чех (1846–1908). — Поэт родился в семье управляющего имениями, патриота; получив юридическое образование, некоторое время практиковал как адвокат; публиковаться начал еще студентом. С 1878 года, основав журнал «Кветы», целиком посвятил себя литературе.

В своих произведениях, среди которых — рассказы, повести, поэмы, стихи, наиболее значительное место занимают сборники гражданской лирики «Утренние песни» (1887), «Новые песни» (1888), «Песни раба» (1895), поэмы «Лешетинский кузнец» (1883), «Гануман» (1884), «Степь» (1907), — отклик на русскую революцию 1905 года, — сатирические повести «Путешествие пана Броучека на Луну» и «Путешествие пана Броучека в XV столетие» (1888), Св. Чех отстаивал демократические и национально-освободительные идеалы. Его произведения полны предчувствия близящейся социальной революции, что способствовало популярности его творчества в самых широких слоях читателей; поэма «Песни раба» была любимой книгой чешских рабочих и оказала влияние на рабочую поэзию того времени.

ПОСЛЕДНЕЕ[340]Перевод Н. Глазкова

Хотел я бросить в чешский край

горсть искр душевного огня:

но шлак, возможно, я собрал,

быть может, пепел у меня.

Возможно, сгинет без следов

весьма обыденный мой стих,

и критик лишь нахмурит бровь

над книгою стихов моих:

«Тенденциозны и тупы,

без аромата и огня,

раскрашены под вкус толпы,

написаны на злобу дня…»

Не жду похвал. Пусть как поэт

не признан миром буду я,

лишь бы рассвет, что мной воспет,

сменился ясным светом дня!

Лишь бы среди цветов, в росе,

светило дня взошло для нас,

которого мы жаждем все,

чей свет предчувствуем сейчас.

БУДЬ СЛАВЕН ТРУД![341]Перевод М. Павловой

В немую вечность рухнули столетья,

столетья, где цвели обман и лесть,

где ради власти и великолепья

орава трутней попирала честь,

давил кулак державный год за годом

бесправный люд,

пока не грянул первый клич свободы:

Будь славен труд!

И что осталось от державной славы?

Лохмотья, плесень — вот ее плоды!

Но скромный труд, стирая пот кровавый,

возделал пашни, вырастил сады,

настроил города, где пред дворцами

фонтаны бьют

и где кричит строенья каждый камень:

Будь славен труд!

О, этот лозунг грозный и прекрасный!

Срывает путы он с согбенных плеч,

сметает в прах кумиров самовластных,

смиряет зло и повергает меч.

Заря займется, и расправит плечи

рабочий люд,

и зазвучит, как песня, ей навстречу:

Будь славен труд!

Будь славен труд, в поту творящий благо!

Бей молотом, направь на пашни плуг,

вяжи снопы, бери перо, бумагу,

ваяй, твори не покладая рук!

Ты победишь трусливых трутней касту,

и меч, и кнут.

В тебе равны — кирка, перо и заступ.

Будь славен труд!

Сотрут века пустое славословье,

начертанное на шелку знамен,

утихнет спор религий и сословий,

и успокоится вражда племен.

Умолкнет бой и бранные фанфары,

мечи падут,

но будет все звучать, как в песне старой:

Будь славен труд!

Все вы, кто ныне встал над жарким горном,

пускай другим дано плоды пожать,—

вы победите мрак трудом упорным,

и будет вам весь мир принадлежать!

О братья! Пусть терновник и крапива

ступни вам жгут,

вперед — вас лавр украсит горделивый!

Будь славен труд!

ЯРОСЛАВ ВРХЛИЦКИЙПеревод с чешского

Ярослав Врхлицкий (настоящее имя — Эмиль Фрида, 1853–1912). — Жизнь Я. Врхлицкого, поэта, драматурга, переводчика, не богата внешними событиями; получив образование на философском факультете Пражского университета, он некоторое время преподавал литературу в университете, затем занимал пост секретаря Высшей Политехнической школы.

Врхлицкий издал около девяноста томов своих сочинений — лирические стихи и эпические поэмы, прозаические и драматические произведения, литературно-критические статьи; он был выдающимся переводчиком, в основном переводил французских и итальянских авторов, а также Гете, Шиллера, Мицкевича, Петефи, Уитмена и др.

Врхлицкий воспевал жизнь, любовь, природу, обращался также к темам социального бесправия тружеников (наиболее значительный сборник социальной лирики — «Сельские баллады», 1885) и грядущей революции. Стихи Врхлицкого отличает яркая образность, метафоричность; он обогатил чешскую поэзию новыми художественными формами, стихотворными размерами, оказал значительное влияние на ее развитие.

ПОДСОЛНЕЧНИКИ[342]Перевод К. Бальмонта

Круговые подсолнечники,

золотые подсолнечники,

для чего, любопытные вы,

к нам взглянули в окно?

О, как жадно тянулись вы здесь,

как тенились, светились вы здесь,

дотянулись вы мягкой рукой

до подушки ее.

Там ее был красивейший лик,

то лицо близ лица моего,

и прозрачно рыдали вдали

звонков спевы дрозда.

О, большие подсолнечники,

золотые подсолнечники,

вы смеялись, в светлицу глядя,

в золотое окно.

РАЗГОВОР У МОРЯ[343]Перевод Л. Мартынова

Сказал я птице: «Вижу даль я,

но все же не пойму я, нет,

куда летишь с моей печалью?» —

«За тучи!» — слышу я в ответ.

Сказал волне я: «Дочка моря,

о тень и свет, поведай мне —

где погребла мое ты горе?»

Она сказала: «В глубине!»

Сказал я ветру: «Робкий странник,

все трогаешь ты на бегу…

Где прошлые мои страданья?»

«Остались здесь, на берегу!»

«Свободен, счастлив, юн ты снова!» —

сказал закат мне огневой.

«Нет! Родины моей оковы

влачу я всюду за собой!»

ГОЛОС[344]Перевод Л. Мартынова

Если б даже над законом

беззаконье стало властным,

но не грянул гром над троном

и осталось небо ясным —

мститель все-таки бы встал,

и из бездны без предела,

из лесов, пустынь, со скал

и из моря бы гремело:

Мы протестуем!

За великие идеи

мы геройски умирали;

задыхались, коченели,

столб позорный обнимали.

Мы встаем с полей всех битв,

где земля еще кровава;

пусть наш голос прозвучит,

мертвое разбудит право:

Мы протестуем!

Кровь людская, бей ключом!

Подвига пора настала,

если праву палачом

беззаконье нынче стало!

Кровь, пролитая от века,—

вся она спешит тотчас же

на подмогу человеку.

Пусть и мертвый крикнет даже:

Мы протестуем!

Бедноты растут лишенья,

слышен стон и плач сирот —

этот колокол отмщенья

Немезида стережет.

Дед погиб, но юный внук

пусть к набату длань дотянет,

взмоют к небу крики мук,

голос миллионов грянет:

Мы протестуем!

САМУЭЛЬ ТОМАШИКПеревод со словацкого

Самуэль Томашик (1813–1887). — Словацкий поэт, писатель, евангелический священник, родился в Ельшавой Теплице, изучал теологию в Берлинском университете. Известность получил как автор стихотворения «Гей, славяне!», ставшего славянским гимном, который пели на мотив польской мазурки. Эту песню Томашик сложил в 1834 году во время пребывания в Праге (опубликована в 1838 г.), удрученный засильем немцев в чешской столице и «с верой в лучшее будущее своего угнетенного народа». Песня вдохновляла призывом к единению славян.

С. Томашик — автор многих стихотворений; некоторые из них стали народными (Томашик начинал писать в 30-е годы еще по-чешски, позже, после создания в 40-е годы самостоятельного словацкого литературного языка, писал по-словацки).

ГЕЙ, СЛАВЯНЕ!Перевод Н. Берга

Гей, славяне, гей, славяне!

Будет вам свобода,

если только ваше сердце

бьется для народа.

Гром и ад! Что ваша злоба,

что все ваши ковы,

коли жив наш дух славянский!

Коль мы в бой готовы!

Дал нам бог язык особый —

враг то разумеет:

языка у нас вовеки

вырвать не посмеет.

Пусть нечистой силы будет

более сторицей!

Бог за нас и нас покроет

мощною десницей.

Пусть играет ветер, буря,

с неба грозы сводит,

треснет дуб, земля под ними

ходенём заходит!

Устоим одни мы крепко,

что градские стены,

проклят будь, кто в это время

мыслит про измены!

АНДРЕЙ СЛАДКОВИЧПеревод со словацкого

Андрей Сладкович (Браксаторис) (1820–1872). — Словацкий поэт. Евангелический священник; происходил из семьи учителя, патриота и поклонника литературы. Учился в Братиславском лицее, изучал теологию и философию в Галльском университете, где с помощью студентов из России познакомился с русской литературой, с творчеством Пушкина. Во время революционных событий 1848 года подвергался гонениям, был арестован.

Наиболее значительные произведения Сладковича — поэма «Марина» (1844), посвященная возлюбленной поэта, с которой он был разлучен, и эпическая поэма о национально-освободительной войне словаков в XVIII веке— «Детван» (1846); А. Сладкович написал также много стихов, в которых особенно ярко проявился его талант импровизатора.

Лирическая поэма «Марина» была первым крупным поэтическим произведением, созданным на словацком литературном языке; написанная в форме коротких стихов, посвященных любимой, родине и народу, поэма созвучна колларовской «Дочери Славы» и остается центральным произведением словацкого романтизма.

МАРИНА(Фрагменты из поэмы)Перевод М. Зенкевича

*

Марина, громы ураганов

моей души не устрашат,

не страшен мне из недр вулканов

извергнутый подземный ад.

Я не боюсь кровавой сечи,

и даже роковые встречи

со смертью не затмят мне свет,—

но может мир разрушить целый

в моей душе, как молний стрелы,

одно твое решенье: «Нет!»

*

Могу к губам твоим не прикасаться,

могу руки твоей не пожимать,

могу, тоскующий, вдали скитаться,

могу тебе немилым стать,

могу изныть я, жаждою томимый,

могу тужить с несчастьями моими,

могу бродить в пустыне, нелюдимый,

могу не жить с живыми,

могу себя, изверясь, погубить,—

но не могу тебя я не любить!

*

Юная Словакия, родная,

ты, приют могил укромных,

мне два образа дала, внушая

две любви огромных!

Как любимая моя прекрасна,

как любовь моя к ней пылко-страстна,—

так в любви ты с ней едина.

Как прекрасен юный край родимый,

мною страстно, горячо любимый,—

так прекрасна и Марина!

*

О, прощай, народ родной, любимый,

о тебе и мысли и мечты!

Помни, что весь мир необозримый

смелым душам открываешь ты.

Всей душою о тебе радея,

я хочу служить святой идее,

жить, как сын, с тобой повсюду.

Разделю с тобой твои все беды,

а могучие твои победы

я встречать с восторгом буду!

ЯНКО КРАЛЬПеревод со словацкого

Янко Краль (1822–1876). — Вошел в словацкую литературу не только как один из самобытных поэтов, но и как революционер, сторонник насильственного изменения общественного устройства в интересах трудящегося большинства. Родился в семье трактирщика; изучал право в Братиславском лицее, затем в Пеште, где сблизился с радикально настроенными деятелями венгерской революции, группировавшимися вокруг Шандора Петефи и Михая Танчича. Учась в Братиславе, Краль дружил с Л. Штуром (1815–1856), идеологом национально-освободительного движения в Словакии, однако вскоре разошелся с ним и его сподвижниками, не разделявшими радикальных взглядов Я. Краля.

Поэт участвовал в революционных событиях 15 марта 1848 года в Пеште и тут же отправился на родину поднимать крестьян на восстание против помещиков; едва не был повешен и провел год в тюрьме. После подавления революции занимался адвокатской практикой, почти не писал, жил в бедности.

Все созданное поэтом приходится на 40-е годы, это — оставшаяся незавершенной поэма о легендарном словацком разбойнике «Яношик» (1843–1846), задуманная как поэма о крестьянской революции, цикл философско-лирических стихов «Драма мира» (1844–1845), поэмы, баллады, песни; при жизни поэта было опубликовано сравнительно немногое, большая часть наследия увидела свет лишь в наше время.

СВАДЬБА[345]Перевод Л. Мартынова

Духи героев из мрака восстали,

это — славянского мира герои;

вижу Конарского пламенный дух,

дух Лукасинского[346] передо мною;

вижу и Пестеля и Муравьева,

движутся в мощи и славе столетий

сонмы бойцов. Вот она — Русь святая,

вот они — Польши отважные дети!

К свадьбе готовятся. С родственным жаром

руки друг другу призывные тянут,

гробы священные подали голос:

новые дни в этом мире настанут!

Солнце ласкает Москву и Варшаву,

будит народы гром канонады;

адская свадьба: этот повешен,

этих в Сибирь волокут без пощады,

этот захвачен при бегстве с отчизны,

с этого кожу кнутами сдирают.

Смотрит славянство — и взор свой отводит,

страшный ответ на устах замирает.

Смотрит славянство — и взор свой отводит,

не проронили ни звука славяне:

тот на восток глядит, этот — на запад,

словом — одно гробовое молчанье.

Мир встретил смерть нашу радостным шумом,

по погодите, палач и любитель

зрелища казни! Еще засверкает

страшный ответ. Час придет! Победитель

мыслит в своем закоснении скотском,

что не услышит он слов от немого.

Знаю — немой за себя сам ответит,

всех на земле поразит его слово!

НАЦИОНАЛЬНАЯ ПЕСНЯ[347](Поется весело)Перевод Н. Стефановича

Солнце встало — край родной неузнаваем.

Так вперед же! Мы свободу добываем.

Это вольности простор сверкает новый,

это рабства разрываются оковы.

Солнце встало и над нашими полями.

Тот подлец, кто не пойдет сегодня с нами.

Слишком долго палачи нас истязали,

так подняться нам, словаки, не пора ли?

Ведь росой еще покрыты травы эти,

торопитесь же скосить их на рассвете.

Вести с юга прилетели к нам в долину.

Кто ж на барщине сгибать посмеет спину?

Соберемся же, сплотимся же, словаки,—

нам свободы не добыть себе без драки.

Никого не побоимся, встанем смело,

с нами бог, и справедливо наше дело!

ПАВОЛ ОРСАГ ГВЕЗДОСЛАВПеревод со словацкого

Павол Орсаг Гвездослав (1849–1921). — Поэт родился в обедневшей дворянской семье, занимавшейся крестьянским трудом, учился в венгерской гимназии, изучал право в Прешове, практиковал как юрист. Печататься начал еще во время учения (писал по-венгерски); первый стихотворный сборник, «Поэтические первоцветы» (1868), написан по-словацки. Поэт, мечтавший о Словакии, где «не будет угнетенных и забитых», оставил богатое наследие: поэмы «Жена лесника» (1884), «Бутора и Чутора» (1888), «Эжо Влколинский» (1890), «Габор Влколинский» (1897–1899), в которых воссоздает правдивую картину социального неравенства в современной Словакии, сборники интимной, пейзажной и гражданской лирики — «Сонеты» (1882–1886), «Псалмы и гимны» (1882–1892), «Молодые побеги» (1885–1893), «Весенние прогулки» и «Летние прогулки» (1898–1900), антивоенный цикл «Кровавые сонеты» (1914) и многое др.

Гвездослав был блестящим переводчиком западноевропейской и русской поэзии. Его произведения знали и переводили в России еще в XIX в.

«Все снегами замело…»[348]Перевод М. Зенкевича

Все снегами замело,

все вокруг белым-бело,

небо — льдистое стекло.

Стелется повсюду мгла,

пышным саваном легла,

кружевной покров сплела.

Каждый сломанный сучок

распушился, как цветок,

дом от дома стал далек.

Словно пленники тюрьмы,

в платье снежном сходим мы

в преисподнюю зимы.

Там, от холода бледны,

мы сидим, заключены,

до пришествия весны.

Где же солнышко? Эгей!

Иль его в снегах полей

схоронил мороз-злодей?

Иль оно ушло от нас,

иль зажмурило свой глаз?

Или свет его угас?

Пол и своды потолка…

Пусто, радость далека…

Одиночество, тоска!

Давит сумрак пустоты,—

Муза, не усни хоть ты,

дай нектар мне, мед мечты!

* * *

«В царство лесное!..»[349]Перевод Ю. Вронского

В царство лесное!

В зеленом настое

я сердце омою и боль успокою.

У леса есть свойство лечить беспокойство,

чтоб люди забыли про боли любые.

В царство лесное!

Опять предо мною

причастные чуду и с тайной повсюду

палаты без солнца. В них нет ни оконца,

зато в них такое величье покоя!

В царство лесное!

Где пахнет сосною,

где только вглядеться — и встретится детство,

где сказка живая бредет, напевая,

по сумрачной чаще, легендой звучащей.

В царство лесное!

И вот колдовское

вдыхаю дыханье и жажду признанья,

что молод я снова, но чаща сурово

свистит мне: спесс-сивый, и шепчет: плешш-шивый.

НЕ БУДЕТ УГНЕТЕННЫХ И ЗАБИТЫХ[350]Перевод Ю. Вронского

Eser zsibbadt vagyboll mert nem lesz,

vegiil egy eros akarat,

hiszen magyar, olah, szlav banat

mindigre egy banat marad[351].

Ади[352]

Ты прав, герольд грядущего: нам нужно

скорей желанья наши слить в одно

великое и грозное желанье.

Сегодня все мы жалуемся дружно,

но завтра, может быть, уж не стенанье,

а счастье будет нам судьбой дано.

Да, для беды слова у всех иные,

сама ж беда у всех у нас одна.

И раз она, племен не различая,

как жерновом, согнула наши выи,

то верою одной судьба лихая

соединить нас разве не должна?

Мы все стенаем в горьком исступленье,

мы все взыскуем радостных долин. —

Объединимся же в единой воле,

объединимся в жажде искупленья,

восстанем против этой жалкой доли…

Народ земли, страданий исполин!

Мы здания опора и основа,

не мостовая, как кричит лакей,

господский прихлебатель, сын Иудин.

Мы пчелы, мы не трогаем чужого,

и раз ты мед носить не хочешь, трутень,

так издыхай же с голоду скорей!

Мы стены башни, тянущейся в небо,

мы судно, что в Колхиду держит путь,

мы рычаги извечного стремленья.

А где же мзда, где наша доля хлеба,

где право на духовное горенье?

Мы их возьмем, с пути нас не свернуть!

И это слово колоколом гулким

должно однажды сотрясти оплот

корысти, злобы, эгоизма, спеси.

Оно дойдет в любые закоулки.

И солнце правды города и веси —

всю землю светом радостным зальет!

Не будет «угнетенных и забитых»,

и долг и право встанут наравне.

Лишь тот, кто для людей придет трудиться,

из-за стола наград уйдет средь сытых.

И языки народов, словно птицы,

оповестят отчизну о весне!

ШВЕЙЦАРИЯ