Сивилла ставит бутылку вина на испещренный зазубринами дубовый стол, занимающий полкомнаты, и направляется к раковине, чтобы вымыть руки. Я наблюдаю, как вода смывает землю и грязь, и гляжу на собственные руки, на въевшуюся черноту под ногтями. «Садоводство – это скучно», – сказал Али. Дурак.
Она оборачивается ко мне, вытирая руки о подол платья, и слегка улыбается.
– Скажи мне, Кори Аллауэй, что привело тебя ко мне вновь. И не трать мое время, если это снова из-за мальчишки Мюррей. Я уже дважды говорила, что он не для тебя.
Мои щеки пылают.
– Это не из-за него.
– Да неужели. – Ведьма лукаво улыбается, словно мы две заговорщицы. – Тогда рассказывай.
Я глубоко вздыхаю и достаю из кармана бумажный сверток. Осторожно разворачиваю его под пристальным взглядом сивиллы и протягиваю ей салфетку, в центре которой выделяется комок травы. Ведьма принимает ее, внимательно разглядывает, принюхивается и снова поднимает на меня взгляд. Ее улыбка исчезла, сменившись пронизывающим взглядом. Мы больше не заговорщицы.
– Где ты это достала? – Ее голос дрожит.
– Что «это»? – спрашиваю я.
– Ответь мне, где ты это достала.
Я колеблюсь.
– Мне приснился сон, – начинаю я. – Только не думаю, что это был сон. Не совсем. – Вслух это звучит куда абсурднее, чем в моей голове, но сивилла кивает, и я продолжаю: – Я возвращалась из… одного места, – поправляю себя. – И в меня попала молния.
Ее глаза расширяются.
– Покажи мне, – требует ведьма. – Покажи мне, куда.
– Кажется, она и не должна была меня убить, – бормочу я, расстегивая дождевик и снимая левый рукав. Задираю свитер и поворачиваюсь, показывая ей свою спину.
Сивилла пробегает холодными пальцами по шрамам, очерчивая некоторые из них.
– Ты в порядке, – говорит она. – Несколько дней поболит, возможно, немного сдавит грудь, но тебе повезло. Я могу дать что-нибудь, чтобы немного облегчить процесс. А с чего ты взяла, что она не должна была тебя убить?
Я опускаю свитер и снова надеваю дождевик, прежде чем ответить:
– Мне поведал об этом тот, кто дал эти листья. – Я слишком напугана, чтобы произносить его имя на случай, если он каким-то образом сможет услышать. Проблем мне и без этого хватает. – Думаю, он отнес меня домой после удара молнии и, пока я была в отключке, проник в мой сон. Там он пытался заставить меня кое-что сделать, а затем затолкал эти листья мне в рот. Но я не проглотила, лишь притворилась. А когда проснулась, листья все еще были у меня во рту, – завершаю рассказ. – Поэтому я сомневаюсь, что это был сон. Но не понимаю, как он мог быть реальностью.
Прекрасное предложение, чтобы подытожить события последних суток.
Сивилла задумчиво смотрит на меня.
– Я спрошу еще раз, что ты задумала?
– Я просто хочу узнать, что это. Вы можете мне сказать? – Я киваю на комок зелени в ее руке. – Это яд?
Она раскладывает листья на ладони.
– Это непенф.
– Что за непенф? – спрашиваю я. Никогда не слышала об этом.
Ведьма кусает губы, подбирая слова, прежде чем отвечает мне:
– Разновидность водяной лилии, что растет в водах Леты. Только в Лете. Ты знаешь, что это за река? Где она протекает?
Я слегка киваю, мое сердце замирает. Стоило догадаться.
– В Загробном мире.
Значит, листья передал Аид. Должно быть, отдал Гермесу на случай, если я откажусь забыть или попытаюсь бороться. Или чтобы убедиться, что я сдержу свое слово.
– Ты не кажешься удивленной, – говорит ведьма. – Человек, который дал тебе это, как он выглядел? Темноглазый? Темноволосый? Смертельно бледный?
– Это был не он. Это был не Аид, – произношу я его имя. – Гермес дал мне их. – Мой голос едва слышен. – Но он пришел с посланием от… другого. Так что… – Я прерываюсь.
Сивилла кладет непенф на стол и подходит к комоду, открывая ящик и начиная в нем яростно копаться. Я смотрю на пучок влажных листьев. Они совсем не похожи на выходцев из Загробного мира. Они похожи на листья крапивы, которые я однажды пыталась заварить в чай. С растениями всегда стоит быть начеку: можно запросто съесть или потрогать что-то смертельно опасное, не зная этого, а к тому времени, как ты осознаешь, оно…
И тут до меня доходит.
Лета – это река забвения. Ты пьешь из нее, чтобы забыть о своей земной жизни, потому что та слишком тяжела или причиняет боль. Значит, Гермес не пытался отравить меня. Он пытался заставить меня все забыть. Я поинтересовалась, что случится, если не смогу забыть, и тогда вот – получай непенф. Растение, которое уносит прочь все заботы.
– Сколько всего я бы забыла? – задаю вопрос ведьме спокойным голосом. – Как много?
– Не могу сказать точно. – Она с грохотом захлопывает ящик и открывает следующий.
По крайней мере, этим утром мне есть о чем подумать. Думаю, Аид наверняка проследил бы за тем, чтобы мне хватило дозы забыть о Загробном мире и Бри. Забыть о Нем.
Но что, если бы ее хватило и на большее? Что, если бы я забыла последние полгода? Полтора? Что, если бы непенф вернул мне мир до Бри и Али, даже до Али и меня?
Я смогла бы забыть о том, что они сделали. Боль бы прошла.
Я тянусь за листьями, и сивилла поворачивается, двигаясь быстрее, чем возможно в ее возрасте – да вообще в любом возрасте, – и выхватывает их, вырвав из моих рук.
Я ошеломленно смотрю на нее.
– Мне нужно это.
– Что именно ты должна забыть? – спрашивает ведьма.
– Не скажу, – цежу сквозь зубы, едва сдерживая гнев. – Я обещала не говорить. Так что, пожалуйста, верните мне это.
Она качает головой.
– Не верну, пока ты не скажешь.
Я осматриваю сивиллу с головы до ног. Она одного роста со мной, только немного худее. Я могла бы забрать листья силой и проглотить их раньше, чем она успела бы меня остановить.
И тут меня охватывает ужас: как я могла о таком подумать? Она же просто маленькая старушка. Временами.
– Говори. – Ее брови приподняты, и у меня возникает странное чувство, будто она знает, о чем я думаю.
Я рычу от безысходности.
– Я видела Загробный мир, довольны? Они хотят, чтобы я забыла об этом. И я тоже хочу забыть. Так что, пожалуйста, пожалуйста, верните мне листья.
– Ты уверена? Что он хочет, чтобы ты забыла увиденное? А не то, что ты сделала?
Сивилла шагнула вперед, протягивая свободную руку к моему лицу.
– Что вы делаете?
– Посмотри, – говорит она, – на свой рот.
Я поднимаю руку, прикасаясь к своим губам.
И когда я отнимаю ее, то кончики моих пальцев сверкают золотом.
Что?
Я пытаюсь вытереть пальцы о джинсы, но золота уже нет. Провожу по губам рукавом и не верю своим глазам, пока разглядываю золотой след на темно-синей ткани, который вскоре исчезает. На полке надо мной вперемешку с чесноком и луком висят медные сковороды, и я протягиваю руку, чтобы взять одну из них и поднести к лицу.
В ее отражении моя кожа приобретает розовато-золотистый оттенок, делая меня слегка похожей на Гермеса с его кожей цвета благородного металла. Но вот мой рот…
Как будто я накрасила его, мой рот – ярко-золотой.
Отсеивание
– Что это? – спрашиваю я. – Что со мной?
Я вновь прикасаюсь к губам, с ужасом глядя на то, как мои пальцы покрываются золотой пыльцой, прежде чем та исчезает. Но когда я снова смотрюсь в зеркало, золото по-прежнему на губах – яркая полоска под носом, резко контрастирующая с теплым медным сиянием кожи.
Подождите-ка…
Я уже видела подобное сочетание. Целовала кое-кого в медной маске и золотыми губами пять дней назад.
В ночь, когда умерла Бри.
«Это ее ты любишь?»
Я вспоминаю те слова, что сказал мне загадочный юноша, пока я наблюдала за танцами Бри и Али и делала вид, что не слышу его: ярость жужжала в моих ушах, словно пчелы, превращающие ненависть в воск и желание. Желание смерти.
«Он тот, кого ты любишь?»
«Или это она разбила тебе сердце?»
Его руки на моей талии, лице, волосах. Забавный поклон, прежде чем он оставил меня. А потом юноша исчез, а Бри умерла.
Каждый волосок на моем теле встает дыбом.
– Нет, – громко говорю я и трясу головой. – Нет. Этого не может быть.
Таинственный парень, мое желание, ее смерть. Гермес, посетивший меня; Лодочник, поприветствовавший меня. Загробный мир, Бри. И Он.
Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет.
Он был тем юношей. Вот почему я узнала голос, когда он сказал мне бежать.
Я целовала Аида. Мне нравилось целоваться с Аидом. А потом я увидела Бри и пожелала ей смерти.
И она умерла.
Мой желудок сводит судорогой, и я падаю на буфет позади меня, когда вся мощь того, что произошло – что я натворила, – обрушивается на меня, словно цунами.
Бри мертва из-за меня. Я сделала это.
Странное, тягостное чувство наполняет мою грудь, легкие наполняются медом, или маслом, или чем-то теплым и густым, насыщенным и вязким. Оно прилипает к ребрам, обволакивает мои внутренности, и я задыхаюсь, на секунду испугавшись, что тону, как она, но уже здесь, на суше.
Потом все утихает, и я снова могу сделать вдох, осознав, что это за чувство.
Удовлетворение.
Потому что она предала меня, и поглядите-ка, что с ней стало.
«Я сделала это».
Хорошо. Надеюсь, она будет глубоко несчастна. Надеюсь, будет рыдать ночи напролет, пока слезы не иссякнут. Пусть она останется одна, пусть ей будет столь же одиноко и неуютно, как было мне с тех пор, как они с Али кинули меня. Пусть знает, каково это – в одночасье лишиться мира, который ты знаешь и любишь, и прозябать во мраке и холоде. Пусть тоскует и оплакивает ту жизнь, что у нее была раньше. Пусть у нее останутся лишь воспоминания о том, как быть на солнце, как любить и быть любимой. Как доверять.
– Ты целовала Повелителя душ, – говорит сивилла, вырывая меня из моих мыслей. – На Тесмофории, я правильно понимаю?
Я забыла о ведьме. Повернувшись к ней, вновь прикасаюсь к губам, но теперь пальцы чистые – золото исчезло.