Алекто резко пикирует, и я осматриваюсь, с удивлением замечая чашеобразное здание без крыши, похожее на небольшой амфитеатр. Оно высится из земли такого же пыльно-бежевого оттенка, что и грязь вокруг него. Когда мы подлетаем ближе, я замечаю очередь из теней, ожидающих у арочного проема, пересекающего здание, и другие тени, бегущие прочь как можно скорее. Мы перелетаем через край амфитеатра и снижаемся, приземляясь рядом с двумя фуриями, что стоят на небольшой возвышенности: Мегера в центре, Тисифона справа, а место Алекто, по всей видимости, слева. В стенах амфитеатра нет сидений вдоль стен, нет ничего, кроме насыпей и арки.
– Что это за место? – спрашиваю я, и мой голос слабым эхом отлетает от стен.
– Пританей[11]. Тут мы работаем. Держись рядом, – предупреждает Алекто, перед тем как отпустить меня и заступить на свое возвышение.
– Чтобы мы видели тебя, – добавляет, обернувшись, Мегера.
Тревога шевелится где-то внизу моего живота. Я отхожу на несколько шагов, оставаясь в зоне их видимости и гадая, что со мной может случиться, если я отойду слишком далеко. Не могу представить, насколько глупым надо быть, чтобы рискнуть разозлить фурий, но, с другой стороны, люди, которых они наказывают, не совсем безвинны.
Я имею представление о том, чем занимаются фурии. В теории. Но понятия не имею, как это выглядит на практике, и когда Мегера произносит: «Да прибудет первый виновный», я собираюсь с силами и готовлюсь к худшему.
Сквозь арку проходит мужчина. Невысокий, светлокожий, лысоватый и чисто выбритый. Ему было около пятидесяти, когда он умер, что не так уж и много. Если бы мне нужно было угадать его профессию, я бы предположила, что он бухгалтер или какой-то офисный менеджер. Он не похож на преступника или плохого человека, но я по опыту знаю, что внешность может быть очень обманчивой, и, насколько я знаю, этот парень – Джек-потрошитель. Мужчина без колебаний подходит к фуриям, не обращая на меня внимания. Останавливается перед Тисифоной с выражением абсолютной покорности на лице, давая мне понять, что он уже бывал тут неоднократно, делал все это раньше.
Я задерживаю дыхание.
Затем, словно из ниоткуда, в чешуйчатых руках Тисифоны появляется зеркало, которое она протягивает мужчине, и тот молча принимает его. Он как будто собирается с силами, расправляя плечи и выпячивая челюсть, прежде чем поднять зеркало и заглянуть в него.
Я жду, что что-то произойдет – не знаю только что, – рука появится и схватит его за горло; кровь хлынет из рамы и обагрит мужчину; зеркало начнет выкрикивать обвинения в его адрес. Но тень лишь смотрит в зеркало, ее лицо медленно искажается, глаза сжимаются, а рот раскрывается в беззвучном вопле. И тогда я понимаю, что мужчина плачет. У него нет слез, потому что он мертв, но он плачет, безмолвно всхлипывая над тем, что он видит в зеркальной поверхности.
Фурии безмолвствуют. Алекто бросает на меня короткий взгляд и улыбается, а затем вновь смотрит на мужчину. Сестры, словно молчаливые свидетельницы, наблюдают, как он оплакивает свои деяния.
Это продолжается долгое время, а после зеркало исчезает из рук мужчины так же внезапно, как и появилось. Он разворачивается и уходит, его шаги становятся тяжелее, плечи опустились. Я смотрю на Алекто, и она кивает, давая мне понять, что все кончено. Во всяком случае для него.
– Да прибудет следующий виновный, – произносит Мегера.
Молодая женщина со смуглой кожей и длинными черными волосами подходит прямиком к ней, выражение на ее лице искажено болью. Мегера вызывает книгу и протягивает ее женщине. Она открывает, начинает читать про себя и вскоре тоже уже плачет без лишних звуков и слез, дрожащими пальцами переворачивая страницы. Женщина дважды захлопывает книгу, словно не в силах продолжать чтение, но не бросает ее и не откидывает прочь. У меня возникает ощущение, что она не может бросить книгу и должна держать ее до тех пор, пока не закончит. И, разумеется, она открывает и продолжает читать. Женщина уходит так же медленно, когда книга исчезает из ее рук, волоча ноги и взметая пыльные бури, кружащиеся вдоль подола.
Все происходит довольно цивилизованно. Я боялась, что наказания фурий будут варварскими, физическими: кнуты и цепи, огонь и иглы. Уж точно не такими изощренными и индивидуальными способами, делающими мертвых еще более жалкими. Мне ужасно любопытно, какими были их преступления. И отчаянно хочется узнать, что увидел мужчина в зеркале и о чем читала девушка в книге.
Если бы Бри признали виновной, какое наказание она бы получила? Смотреть подборку ключевых моментов нашей дружбы; все те случаи, когда она говорила мне, что у меня паранойя и я веду себя глупо вперемешку со сценами, где она вместе с Али за моей спиной предает меня?
А каким было бы мое наказание за то, что я пожелала Бри оказаться здесь? Может, мне пришлось бы снова и снова смотреть, как она тонет в темной и холодной воде, слушать, как зовет на помощь и не получает отклика, или, что еще хуже того, не может кричать, потому что вода наполняет ее легкие? Меня передергивает. Это ужасное зрелище. Ужасная смерть. Я отбрасываю эту мысль и пытаюсь сосредоточиться на реальных наказаниях, что происходят на моих глазах. В любом случае, пожелать кому-то смерти – не преступление.
Все это время фурии стоят неподвижно как статуи. И хотя две или три тени с любопытством взирают на меня, направляясь к ним, но вскоре забывают о моем присутствии. Они все идут и идут, принимают свою кару и тихо уходят, и, как бы ужасно это ни звучало, довольно скоро мне становится скучно. Я вычерчиваю пальцами ног фигуры в пыли, размышляя о том, почему возмездие такая унылая штука.
Я изо всех сил пытаюсь подавить зевок, когда вдруг вижу перед фуриями знакомое лицо.
– Мистер Мак-Гован? – восклицаю я. – Мистер Мак-Гован, это вы?
Фурии вместе смотрят на меня, и я вздрагиваю от того, как холодны и яростны их лица. На мгновение кажется, что сестры не узнают меня, и мне хочется убежать от них как можно дальше.
Затем лицо Алекто смягчается, и она качает головой, давая мне понять, что нарушать тишину больше не стоит. Я опускаю глаза и смотрю в землю, пока их внимание вновь не переключается на новоприбывшего. Только тогда я поднимаю взгляд, успев застать, как мужчина снимает капюшон.
Это действительно мистер Мак-Гован. Он погиб в прошлом году в результате несчастного случая во время рыбалки. На Острове ходили слухи, что мужчина никогда не женился потому, что, будучи подростком, влюбился в нереиду, которая отказалась покидать море ради него, и поэтому он стал рыбаком, чтобы видеться с ней чаще. Мы с Бри считали это очень романтичным. И только после его смерти – прямо во время экфоры – выяснилось, что последние пятнадцать лет мистер Мак-Гован спал с женой собственного брата, а вся история с нереидой была прикрытием.
Алекто протягивает ему нечто: старого потрепанного плюшевого медведя, и мужчина шарахается от него, как от тарантула. Но медленно, неохотно, притягивает его ближе к себе, пока не прижимает к груди, словно младенца. Его лицо искажено страданием.
Я смущена, увидев его здесь. Мистер Мак-Гован не обратил на меня никакого внимания, и мое присутствие его, похоже, не беспокоит, но мне неловко смотреть на мужчину: словно я наблюдаю за сценой, не предназначенной для чужих глаз. И тогда я чувствую себя паршиво из-за того, что считала это занятие скучным, пока дело не коснулась людей, которых я знала. Что я скучала, маялась и зевала, пока они проходили через нечто подобное. Я заставляю себя выпрямить спину и встать ровно и непоколебимо, повторяя за фуриями.
Так я и стою все оставшееся время, пока вызовы не прекращаются и сестры не окружают меня с радостным щебетом.
– Ты хорошо справилась. Очень хорошо. – В голосе Мегеры звучит гордость, а Тисифона гладит меня по руке, улыбаясь во весь рот. И я радуюсь, что порадовала их, что справилась и не подвела.
– Но ты не должна говорить с ними, – добавляет Мегера. – Во всяком случае, пока я не разрешу.
– Простите, – говорю я, немного успокаиваясь. – Я не знала. Этого больше не повторится.
– Не важно. Все в прошлом, – улыбается Мегера.
Я киваю.
– Что теперь?
Фурии переглядываются.
– Мы вернемся в Эреб, чтобы ты могла поесть. Ты, должно быть, проголодалась, – отвечает Алекто, протягивая мне руки.
Мой желудок урчит в знак согласия, и я понимаю, что действительно хочу есть.
Обратно мы летим другим путем, минуя Луг Асфодель, и я снова замечаю огненную реку на горизонте, радуясь, когда мы удаляемся от нее.
На нашем пути не встречаются тени, и я могу понять почему: здесь слишком мрачно, мрачнее, чем на Лугу. Безысходность струится из каждой поры земли, и я дрожу в руках Алекто. Она прижимает меня к себе крепче.
Пролетев уже половину пути, я вдруг понимаю, что мы одни в небе.
– Где Мегера и Тисифона?
– У них свои дела. Остались только мы.
Она дарит мне сияющую улыбку, и я улыбаюсь в ответ. Честно говоря, так мне нравится больше.
Я очень старалась не выбирать любимчиков из фурий, но Алекто завоевала мое сердце. Интересно, каково ей было до моего появления. Три – не лучшее число для дружбы. Как бы вы ни были близки друг с другом, кто-то один всегда будет оставаться в стороне. Что касается фурий, то мне кажется, что Алекто та, кого оставили позади.
Она не похожа на своих сестер. Мегера всегда меняет тему, если я заговариваю о мире смертных и своей жизни, а Тисифона молча наблюдает за тем, как я говорю, никак не реагируя на слова, но Алекто любопытна. Она хочет знать о море, солнце и земле. О вещах, которые она никогда не видела и не знала, потому что вместе с сестрами была рождена в Эребе. Даже не рождена; Алекто рассказывала, что они просто появились на свет в один прекрасный день, полностью сформировавшиеся, знающие свои имена и свое предназначение, которое с тех пор и исполняют. У нее никогда не было детства, она не познала прелестей взросления. Я чувствую себя Венди из «Питера Пена», когда пытаюсь объяснить фурии жизнь на Земле.