Но сейчас, вероятно, отпрянуть от чего-то нечеловеческого было бы лицемерно с моей стороны, не правда ли?
Кончики моих пальцев до сих пор покалывает в том месте, где недавно когти – мои когти – пронзили их насквозь. Никаких ран, нет даже покраснений, но когда я сжимаю пальцы вместе, то ощущаю такую же яркую и жгучую боль, как и ожог. Плечи тоже ноют, и я вращаю ими, пытаясь прогнать боль, будто это не более чем отголосок неудачной позы во время сна. Я провожу языком по зубам и по ранам, что они оставили. А затем пробегаю языком по тому месту, где губ касался палец Аида.
– Готовы, госпожа? – спрашивает Лодочник, его голос шелестит, словно ветер в мокрых листьях.
«Да. Нет». Я хватаюсь за край скамьи, посылая волны боли в свои ладони, и киваю. Готова, как никогда раньше.
Лодочник использует весло, чтобы оттолкнуться от причала. Впереди нас ворота в страну мертвых бесшумно распахиваются, посылая волны биться о борт лодки, и я запоздало понимаю, что я первый в истории человек – за исключением Лодочника, – кто выплывает из Загробного мира. И эта мысль не приносит мне никакой радости. Я не восторгаюсь, не ликую от того, что наконец-то возвращаюсь домой. Чувствую одну лишь тупую боль, так похожую на боль от разбитого сердца.
Когда мы проходим под башнями, я слышу низкое утробное рычание и поворачиваюсь, замечая высоко в тени шесть красных светящихся глаз, следующих за нашим путем. Я знаю, что это такое. Оно затихает, когда я встречаюсь с ним взглядом и осматриваю его, представляя себе три головы, опускающиеся на огромные лапы, чтобы отдохнуть. Глаза продолжают зорко следить за нами, пока мы проплываем, а я продолжаю смотреть на него.
Когда мы оказываемся за воротами, я оглядываюсь и вижу, как они закрываются. Мое сердце гулко стучит в груди, ускоряясь, когда что-то мелькает в одном из окон левой башни, чем привлекает мое внимание. Я замечаю часть бледной щеки и лба, обрамленных тенями, и один темный глаз. Я не машу рукой, и он тоже, но я не отвожу взгляд, пока бог полностью не растворяется в небытии. Тогда я снова смотрю вперед на надвигающийся к нам горизонт.
Мы движемся по Ахерону среди гор, и я, вспомнив об Эребе, хочу, чтобы мы проплыли мимо него, пусть это и глупо. Вряд ли фурии сидят на крошечной прибрежной полосе, ожидая, когда мы будем проплывать мимо, чтобы помахать мне рукой и пожелать счастливого пути. Я представляю, как они ныряют с небес и втроем атакуют лодку, чтобы похитить и вернуть меня домой, затягивая в клубок из них и их перьев, чешуи и когтей. И я бы позволила им, вот в чем дело. Даже после всего. Благодаря фуриям я буквально приняла монстра внутри себя, и ему понравилась компания. Нам нравилась их компания.
Когда мы удаляемся от гор, река выбрасывает нас в море, и вода вокруг лодки меняет цвет с коричневого, как воды Ахерона, на грифельно-серый реки Стикса, что окружает Загробный мир. А затем наконец становится глубокого темно-синего оттенка. В ту же секунду все мое тело покрывается гусиной кожей. Не из-за страха или дурных предчувствий, а потому что мне холодно.
Дыхание перехватывает в груди.
Мне холодно, и появился цвет. А это значит…
Мы не прошли через туманную завесу или барьер, но в какой-то момент пересекли невидимую черту между царством мертвых и миром живых. Когда я оглядываюсь, Загробный мир исчез, и позади меня лишь бескрайний темный океан, словно ничего и не было.
Я, обхватив руками свое дрожащее тело, смотрю наверх и вижу звезды.
Я откидываю голову назад, устремляя взгляд в безлунное небо. Сотни тысяч крохотных белых огоньков усеивают небосвод, Млечный Путь бледной лентой протянулся между ними. Пояс Ориона. Большая Медведица. Каллиопа. Персей. Я всегда знала их и могла безошибочно найти на небе, поэтому ищу их и сейчас, отслеживая взглядом, – старые добрые звезды на своих прежних знакомых местах.
В горле встает ком, потому что это красиво, так красиво, а я никогда не ценила этого раньше. Вот что случается, когда растешь в месте вроде нашего Острова: ты перестаешь восхищаться такими невероятными природными явлениями, как звезды и Млечный Путь, потому что видишь их каждую ночь, если небо не затянуто тучами. Они всегда там, всегда ждут тебя. Ты привыкаешь к красоте, пресыщаешься ею и перестаешь обращать внимание – не из неблагодарности, а потому что привык. Ты принимаешь все как должное, считая, что это никогда не изменится. И, лишь потеряв, понимаешь, как сильно по этому скучаешь.
– Все в порядке, госпожа? – спрашивает Лодочник, и его голос разносится над водой.
– Да. Думаю, да. – Я опускаю голову, чтобы взглянуть на него, и обнаруживаю, что плачу, хотя не понимаю почему. Я утираю слезы тыльной стороной ладони и крепко сжимаю челюсти.
Он выпускает весла из рук и снимает свой плащ, протягивая его мне.
– Возьмите. Вам здесь холодно.
– А вам он не нужен?
– Нет, госпожа. Прошу. – Харон подталкивает плащ ко мне.
Я беру его и набрасываю на себя. Плащ не сохранил тепла, потому что некому было его греть, но он защищает мою кожу от холодного ночного воздуха. К горлу снова подкатывает комок, и я сглатываю его.
– Мы почти на месте.
Как только он говорит это, как над морем проносится столб яркого света, и я оборачиваюсь, замечая маяк моего отца, что стоит высоко в горах. Луч пролетает над темной водой, а затем движется дальше.
– Он не увидит нас? – неуверенно спрашиваю я. – Мой отец. Он один из смотрителей маяка.
– Никто не видит меня, пока не приходит нужный час.
Я испытываю облегчение, но лишь на долю секунды, пока мне не раскрылся двоякий смысл в его словах. Это было бы так похоже на богов – позволить мне наконец вернуться, только чтобы обменять на кого-то, кого я люблю. Сойти на берег и стать свидетельницей того, как мой отец, Мерри или кто-то еще, кто мне дорог, всходит на борт вместо меня.
Лодочник читает мои мысли.
– Не волнуйтесь, госпожа. Я не планирую никого забирать сегодня. – Голос Харона звучит торжественно, но его красные глаза смотрят на меня с добротой. Я дарю ему небольшую улыбку, и Лодочник отвечает мне кивком.
Когда мы огибаем мыс Фетиды, я замечаю в нескольких метрах от нас гладкую серую голову, выныривающую из-под воды. Черные глаза, удивительно напоминающие человеческие, следят за лодкой. Тюлень. Интересно, тот ли это тюлень, которого Бри и Али видели прошлым… Я замираю, осознав, что не знаю, как долго пробыла в Загробном мире.
– Какой сейчас месяц? – интересуюсь я у Лодочника. – Какой год?
– Не знаю, госпожа. Я не слежу за временем смертных.
Дрожь пробегает по моей шее, распространяясь вдоль позвоночника. Насколько я знаю, время в Загробном мире течет, как в королевстве фейри: день там равен земному месяцу, а неделя может длиться год. Что, если я вернусь на Остров и обнаружу, что все, кого я знала и любила, уже в Загробном мире, пребывают там уже не одно десятилетие, а я пролетала над ними в компании фурий, даже не зная об этом.
Тюлень исчезает, бесшумно погружаясь под воду, а я вижу гавань и все те же старые рыбацкие лодки, знакомые мне с детства: «Елизавета», «Кахана», «Наш общий друг». Как много времени мы с Бри провели здесь, приставая ранним утром к уставшим рыбакам с расспросами о том, видели ли они русалок или, может быть, сирен. Раз лодки по-прежнему здесь, по-прежнему работают, судя по клеткам с омарами, сгруженным на корме, значит, я не могла отсутствовать настолько долго. Это дарит мне надежду.
Лодочник подплывает прямо к причалу, к швартовке рядом с лодкой Коннора, кладет весла и поднимается, плавно направляясь ко мне с протянутой рукой. Я вновь принимаю ее и позволяю Харону помочь мне сойти на берег.
Я вернулась из страны мертвых.
– Прощайте и до новых встреч, госпожа. – Лодочник возвращается на свою скамью и берется за весла.
– Я… – Я колеблюсь, внезапно не желая его отпускать. Пытаюсь придумать что-то, чтобы удержать Лодочника, но ничего не приходит на ум, кроме:
– Ваш плащ. Он вам нужен?
– Оставьте себе, – отвечает Харон, когда я начинаю его стягивать.
– Вы уверены? – Сама не знаю почему, но я продолжаю тянуть время. – Если вы готовы подождать, я могу сходить за курткой и вернуть плащ.
– Все будет в порядке, госпожа, – говорит он тихо. – Я уверен.
Хорошо, пусть хоть кто-то из нас будет уверен.
Я остаюсь на причале, наблюдая за тем, как Лодочник отплывает, покидая гавань и направляясь туда, куда проложен его путь. Затем выдыхаю, и всхлип, что ждал в горле своего часа, вырывается наружу. Я закрываю глаза и стою, слушая звуки океана и крики чаек где-то неподалеку. Остров. Я вернулась. «Туда, где мне и место», – говорю я себе, стараясь не обращать внимания на тревожный отзвук лжи в этих словах.
На ватных ногах я поворачиваюсь и бреду через пустынную гавань, минуя лодочную верфь и лодочные сараи, направляясь к Главной улице.
Даже в темноте все кажется слишком ярким – оранжевые слепящие огни фонарей, красный почтовый ящик в конце переулка, зеленая краска на подоконниках и дверях паба, побелка зданий – все это режет глаза после бесцветности Загробного мира.
Я поворачиваю на Центральную улицу и замираю, пристально оглядывая ее, упиваясь ею. Вот супермаркет и припаркованная снаружи старенькая серебристая «Фиеста» Келли Мартин. Выбоина по центру дороги все еще на месте; единственный светофор на Острове, стоящий на перекрестке напротив поликлиники, так и помят с тех пор, как старший брат Астрид въехал в него на машине своего отца во время урока вождения три года назад. Знакомый побитый черный велосипед пристегнут цепью к фонарному столбу возле мясной лавки, и, подойдя ближе, я замечаю записку, прикрепленную к нему. Открыв ее, читаю напечатанное на принтере уведомление, подписанное офицером полиции Мортайдом и предупреждающее хозяина о том, что, если велосипед убран не будет, он получит штраф. Ниже Деклан приписал, что это последнее предупреждение для Тома Крофтера, и он действительно выпишет тому штраф, если подобное повторится снова. На этот раз уж точно.