Ничего не изменилось.
Задиристый рыжий кот, временами принадлежащий семье Ларса, крадется вдоль стены. Когда я прохожу мимо, он оборачивается и шипит, и я шиплю на него в ответ, а затем ошеломленно смотрю, как котяра, вздыбив шерсть, бросается в сад. Я перехожу дорогу и заглядываю в окна пекарни, почти ожидая увидеть в отражении монстра. Я рассматриваю себя, поднимая руку, чтобы потрогать щеки, губы. Они мягкие и теплые на ощупь. Живые.
На соседней улице бьют городские часы, и я подпрыгиваю от неожиданности. А потом считаю – три удара, и с последним в окнах дальнего коттеджа зажигается свет. Я вспоминаю, кто живет там: Крейг Мак-Гован и его сыновья, рыбаки, у которых начинается рабочий день.
Я пробегаю мимо, направляясь к дому своего отца – моему дому, напоминаю я себе, – крадясь в одолженном плаще и с босыми ногами. Еще одна причина, по которой мне повезло вернуться посреди ночи: как бы я объяснила свой внешний вид, если бы кто-то заметил меня?
Когда сворачиваю на свою улицу, биение сердца учащается, а ладони потеют. Я вытираю их о тунику, во рту пересыхает. «Вот где я должна быть, – уверяю себя. – Это мой дом. Здесь все мои вещи. Здесь вся моя жизнь».
Обогнув дом сбоку, я, не готовая еще войти внутрь, открываю скрипучую калитку и захожу в свой сад.
Там темно; луна не освещает мой путь, а свет уличных фонарей сюда не проникает, но я знаю это место лучше других – мое тело помнит его, – поэтому я не расшибаю колени, не врезаюсь ни во что большими пальцами ног и не спотыкаюсь. Я сажусь возле одной из грядок и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте, а затем обозреваю свое бывшее царство. Большинство грядок по-прежнему накрыто черной пленкой, которой их укрыла я, только одна из них так и осталась открытой. Сад похож на королевство Спящей Красавицы, застывшее во времени, ждущее, пока принцесса очнется. Я подхожу к ней и в ужасе смотрю на разлагающиеся остатки пастернака и капусты, которые я выращивала. Похоже, папа и Мерри оставили их умирать, и это вызывает во мне раздражение: они даже не потрудились позаботиться о моих растениях, не говоря уж о том, чтобы собрать их.
Я вдавливаю пальцы в землю, резко втягивая воздух от ощущения тепла, влаги и жизни в ней. Это живое существо, и небольшие электрические разряды бегут по моим рукам, как будто нервные окончания общаются с землей. И как только я думаю об этом, шепчу в ночи: «Растите».
Почти в тот же миг жизнь начинает возвращаться в несчастные мертвые растения, и я смотрю, как увядшие верхушки пастернака становятся гладкими и пышными, новые листья растут высокими и сильными, а если бы на небе светило солнце, наверняка можно было бы увидеть, что они насыщенного зеленого цвета. Кочаны капусты наливаются, плотные листья расправляются и прилегают друг к другу. В течение нескольких секунд они становятся такими, какими я их оставила, а спустя еще минуту – разбухают до размеров, способных выиграть все призы на летней ярмарке.
Ничего из того, что я выращу здесь, не станет новостью или неожиданностью для меня. Семена, которые я посажу, вырастут в то, что нарисовано на пакетике. Мне больше никогда не придется гадать, что произрастет из удивительной алхимии моих сил и почвы Загробного мира. И эта мысль претит мне, потому что раньше я не знала о своих возможностях, а теперь не готова так просто отпустить.
Я вытаскиваю овощи из земли, чтобы отнести в дом.
Задняя дверь, как всегда, открыта, потому что никто здесь не запирает свои двери. Я на цыпочках вхожу внутрь.
Здесь пахнет домом.
Я раньше не замечала этого запаха, потому что никогда не отсутствовала дольше ночи или двух, но теперь я знаю, что он есть. Он пахнет машинным маслом отца и кокосовым маслом Мерри. Тмином и чесноком, железом и кофе, чистым бельем и чем-то теплым, чему я не могу подобрать название – но чем-то нашим, смесью нас троих.
Я кладу пастернак и капусту на сушилку и открываю холодильник. Там стоит одинокая бутылка воды, и я открываю ее и пью, не заботясь о том, чтобы достать стакан. После воды Загробного мира она кажется безвкусной, почти застоявшейся, хотя такого не может быть, потому что я только что вскрыла крышку. Я оставляю дверь холодильника открытой, планирую обшарить полки в поисках перекуса, но мой взгляд падает на «Островной Аргус» на столе.
Я поднимаю газету, чтобы проверить дату: «11-я неделя; 20 марта».
Желудок сводит, а сердце бешено стучит, когда я, подхватив газету, закрываю холодильник и направляюсь в гостиную. Там нахожу на подлокотнике дивана пульт и включаю телевизор. Я отключаю звук, вздрагивая от резкого яркого света, когда оживает экран, и, прищурившись, смотрю на дату в телепрограмме. Мой рот широко раскрывается.
Двадцать второе марта. Завтра мой день рождения. Меня не было почти пять месяцев.
Я слышу скрип над головой и вздрагиваю, выключая телевизор и замирая на месте. Я слышу, как отворяется дверь спальни папы и Мерри, как медленно шаркают по полу шаги, как закрывается дверь в ванную. Затем до моего слуха доносится приглушенный мужской кашель, и на глаза наворачиваются слезы.
Папа.
Это мой отец – мой милый, добрый папа, который так долго растил меня в одиночку и по которому я так сильно скучала, не понимая этого до сих пор, – делает то, что Мерри называет «позорным шарканьем» в четыре часа утра, потому что настоял на том, чтобы взять с собой в постель чашку чая. А затем мне приходится сдерживать смех, потому что это так знакомо. Сколько раз мне доводилось слушать один и тот же спор, я даже шутила на эту тему с Бри, когда та оставалась на ночь. Мы смеялись, что разбудим друг друга, если выпьем еще по кружке горячего шоколада или содовой.
Это заставляет мое сердце парить и падать одновременно, потому что они все те же старые добрые Мерри и папа, живущие все той же жизнью, делающие все те старые вещи. А я… уже не та.
Я не смею пошевелиться, пока спускается вода в унитазе, бежит из крана струя, снова открывается дверь… Каждый нерв в моем теле натянут до предела… А потом шаги возвращаются в спальню: твердая поступь полусонного человека, ничуть не сомневающегося, совершенно не подозревающего о том, что внизу кто-то есть. И, когда наконец закрывается дверь спальни, мышцы разом расслабляются, а зажатая в пальцах газета дрожит. Я остаюсь на месте, словно ожившая статуя, пока пульс не приходит в порядок, а затем снова крадусь на кухню, возвращаю газету на стол и пишу записку: «Сюрприз! Я дома. Успела на ранний рейс с материка и теперь отправляюсь немного поспать».
Затем, крадучись, пробираюсь в свою спальню и закрываю за собой дверь.
Здесь пахнет мной – той, кем я была раньше. Шторы открыты, что позволяет уличному свету освещать идеально заправленную кровать и стопку чистой одежды на краю. Я представляю, как Мерри или папа наводят здесь чистоту, проветривают, стараются, чтобы комната выглядела опрятно к моему возвращению, оставляют одежду на кровати, давая понять, что уважают мое личное пространство и не заглядывают в ящики, даже когда прибирают мой беспорядок.
Интересно, как сильно родителей озадачил мой внезапный отъезд к матери, ранило ли их это, случались ли моменты, когда им казалось, что здесь что-то не так. А потом задаюсь вопросом, как они отнесутся к моему возвращению, о котором я даже не предупредила, посреди ночи. Даже не подумала о том, что они могут чувствовать себя так же неловко, как и я, что я не единственный человек, который мог измениться. Что ж, теперь уже слишком поздно. Если они будут мне не рады, я всегда могу уехать и действительно разыскать свою мать.
Я стягиваю с себя плащ Лодочника и свою тунику и отбрасываю на пол, а затем, поколебавшись, виновато их поднимаю. Вешаю плащ в шкаф и скидываю тунику в пустую корзину для белья, нахожу в стопке постиранной одежды нижнее белье и пижаму и надеваю их на себя. Остальную одежду аккуратно кладу на пол, закрываю шторы и забираюсь в кровать.
Все кажется слишком мягким и гладким: ткань пижамы странно ощущается на коже, матрац слишком прогибается под моим весом. Запах тоже неправильный – цветочный с примесью чего-то химического, – и я переворачиваюсь на спину, чтобы избавиться от него.
«Ты дома, – говорю себе. – Там, где и должна быть. Здесь, в этой комнате, в этом городе, на этом Острове. Здесь твой народ».
Но я не верю в это. Я лежу тут, уставившись в потолок, в который смотрела на протяжении всей своей жизни, и не верю в это. И только когда я наконец выбираюсь из кровати, достаю из корзины свою тунику, оборачиваю ею подушку и утыкаюсь в нее лицом, мне удается провалиться в беспокойный сон.
Стазис
Я просыпаюсь оттого, что на меня смотрит Мерри, крепко сжимая в руках чашку кофе.
Я сажусь, тяжело дыша, пробудившись от какого-то сна, который ускользает от меня сразу после пробуждения, и смотрю на нее, прислонившуюся к дверному косяку.
– Мерри? – произношу я, и спустя три шага она уже сидит рядом со мной. Кофе выплескивается через край, когда она ставит стакан на прикроватную тумбочку, а после заключает меня в свои объятия.
Мачеха крепко обнимает меня, ее руки прижимаются к чувствительной части спины, но я не отстраняюсь. Вместо этого столь же крепко обхватываю ее своими руками. От Мерри исходит такой знакомый аромат.
– Почему ты не предупредила, что возвращаешься? – задает она вопрос в мои волосы, сильнее сжимая меня. – Почему не позвонила?
– Сюрприз! – глухо отвечаю ей в плечо.
Затем Мерри наконец отпускает меня, продолжая держать за руки.
– Все в порядке? Что-то случилось с мамой?
– Нет, все хорошо, – отвечаю я. – Серьезно, – добавляю, когда она приподнимает брови. – Я просто… захотела вернуться домой.
– Во сколько ты прибыла?
– Около пяти, может? – выдумываю я. – Села на первый же катер.
– Жаль, что ты не предупредила о своем приезде, конечно. У нас даже ничего нет.
– Все в порядке, мне ничего и не нужно. Где папа?