– Мне правда очень жаль…
– Я не имею в виду истерику, которую ты закатила, прежде чем сбежать с моего острова. Я про тот беспорядок, что ты оставила, отправившись на поиски судьбы.
– Я не отправлялась на поиски судьбы. Я сорвала цветок и провалилась в Загробный мир. Я не специально.
Она внимательно на меня смотрит.
– Не специально, – повторяю я. – И я думала, это Аид все исправил.
Сивилла наклоняется поверх надгробия и поднимает мою руку, вкладывая в нее чашку.
– Да, велев мне этим заняться. Это я заставила твоего отца и Мерри думать, будто ты в безопасности с матерью, а не пропала или утонула. Это я гнала их мысли прочь всякий раз, как они хотели позвонить тебе. Я заставила их думать – всех их, – что нет ничего необычного в том, что они не получают от тебя весточку, в том, что ты растворилась в воздухе, оставив дома свой телефон, ноутбук и все вещи. Мне пришлось немало потрудиться, прикрывая тебя, Кори Аллауэй. Так что прими мое радушие, когда я его предлагаю.
Ведьма смотрит на меня, и ее лицо меняется со старого на молодое, а потом становится материнским и свирепым.
Я подношу стакан ко рту, будто заключаю сделку. Первый глоток – сплошной сок, второй – в основном водка, и она жжет раны от клыков на моей губе, а затем обжигает горло до самого желудка. Допив, я отдаю Сивилле стакан, но она наполняет его снова.
– Я все еще считаюсь несовершеннолетней.
– Раньше тебя это не смущало, – усмехается ведьма.
– Как вы это сделали? – спрашиваю я, взбалтывая стакан. – Заставили всех забыть. С помощью непенфа?
– В нем нет нужды. – Хитрая и лукавая улыбка на мгновение напоминает мне о фуриях. – Не тогда, когда воды Острова заражены самой Летой.
Я широко раскрываю рот.
– Серьезно? Лета в нашей воде?
– Не так уж и много. Небольшая струйка. Ой, да не корчи ты такую чваную физиономию, – огрызается сивилла, и я меняю свое выражение лица, хотя и не понимаю значение слова «чваный». – Никто не позволил бы смертным оставаться на Острове, расположенном так близко к Загробному миру с его бесконечным потоком новых теней, если бы воды Леты не позволяли спустить все на тормозах. Иначе возникло бы слишком много вопросов. Слишком много необъяснимого творится тут, у порога Смерти. Достаточно и того, что вы, ребятки, постоянно подначиваете друг друга залезть на холм и посмотреть через плечо, подогревая слухи. Нет уж, пусть лучше пьют воду и забывают о том, что видели.
Так вот почему Гермес огорчился, когда я отказалась пить воду из-под крана. Он-то думал, что это решит проблемы. Все это время… Я вспоминаю о своем бедном отце, которому пришлось менять трубы. И, видимо, это объясняет, почему Мерри забыла о моем дне рождения.
– Почему? – спрашиваю я. – Почему она кажется гадкой только мне?
– Не только тебе. Мне она тоже не нравится. И Гермесу…
Ведьма ухмыляется, и на долю секунды я вижу все три ее лица, наложенные друг на друга – обнажающую зубы усмешку девушки, снисходительную материнскую улыбку и знающую ухмылку старухи. Три в одном.
– Как вам это удается? – спрашиваю я и тут же краснею, понимая, как грубо это прозвучало. – Извините, я просто… У большинства людей только одно лицо.
Она раздраженно фыркает.
– У большинства людей два лица. И если ты до сих пор этого не поняла, то ты безнадежна.
В ногах сивиллы пес протяжно вздыхает почти как человек, затем опускает голову на лапы, глядя на меня светящимися красными глазами. Я делаю глоток.
– Позволь мне задать вопрос. Почему ты вернулась, Кори? – спрашивает она.
– Потому что здесь мой дом.
– Так ли это? До сих пор?
«Дом – это то, кто ты есть». Вот что я сказала Аиду. Но я больше не знаю, кто я.
Я вспоминаю обо всем, что знаю о себе. Что люблю и чем дорожу. Я не играю на музыкальных инструментах и не занимаюсь спортом, не умею ни петь, ни рисовать. Я выращиваю растения – вот мое умение. Мой единственный дар.
– У меня был сад там, – медленно сообщаю я. – В Загробном мире. Всего на один день, но я вырастила его. В стране мертвых, где нет ни дождя, ни солнца, я создала цветы. И фрукты тоже. Золотые гранаты, как вы и сказали. Первые и единственные в своем роде. На вкус они были как… – Я замираю и вспоминаю. Соль и мед. – Я единственная, кто может там что-то вырастить.
Сивилла молча подливает себе напиток.
– Но там я становлюсь чем-то другим. Я другая. – «Когти, клыки, почти-крылья. Тьма в моих венах. В моем сердце». – Фурии, как и вы, называли меня Несущей Смерть. Как я могу быть Несущей Смерть, если я выращиваю растения? Это противоречит смерти.
– А как я могу иметь три лица? Как Гермес может проникать в сны? – Она осушает свой стакан и пытается наполнить снова, шипя от раздражения, когда понимает, что фляжка пуста. Я предлагаю ведьме свой стакан, и она берет его.
Я пожимаю плечами.
– Я просто хочу знать, кто я.
– А разве ты не можешь быть и тем, и другим? Разве не можешь иметь два лица? Разве не можешь принадлежать двум мирам?
– Гермес говорил, что даже просто перемещаться довольно трудно. Что невозможно по-настоящему принадлежать двум мирам.
– У меня неплохо получается. Но, в отличие от нашего шустрого друга, я смирилась со своей участью.
Сивилла бросает на меня пристальный взгляд, опрокидывает в себя мой стакан с алкоголем и встряхивает его, а затем убирает наши чашки, фляжку и бутылку обратно в карман. Вечеринка подошла к концу.
– Что мне делать теперь?
– Я уже говорила тебе, что ты получишь ответы, когда расплатишься по счетам. Ты расплатилась?
Нет. Еще нет.
Сивилла больше не говорит ни слова, молча поправляя шарф на плечах. Пес встает, следуя невидимым сигналам ее тела. Ведьма отвешивает мне глубокий поклон на прощание, и я смотрю, как она уходит, шагая прямо по могилам, а собака трусит за ней. Сивилла отбрасывает три тени, и я думаю о Тройке Кубков. Затем о Тройке Мечей. И наконец, о Справедливости.
Когда она скрывается из поля зрения, я присаживаюсь на могилу Бри и вынимаю розы из вазы. Они вялые и дряблые, мягкие на ощупь, когда я сжимаю головки. Один лепесток падает мне на колено, и я смахиваю его. На этот раз я не закрываю глаза, вливая в розы немного своей силы. Я вижу, как они распрямляются, цветы крепнут и насыщаются красками. Наблюдать за этим так странно, как будто смотришь видео на ускоренной перемотке, но все по-настоящему, все действительно происходит прямо в моих руках. Когда розы становятся безупречными, я ставлю их обратно в вазу и окружаю цветами сельдерея, придав тем чуть больше яркости. Миссис Давмьюр ждет приятный сюрприз, когда она придет их заменить.
Я слегка вдавливаю пальцы в землю, осознавая, что где-то подо мной находится гроб Бри. Не то чтобы она в самом деле сама была в нем. Я думаю о том, как она выглядела в Загробном мире – хрупкой и бледной в своей тунике, – и вдруг понимаю, что эта туника не слишком отличается от тех бесформенных платьев, что покупала ей мать. Бри наверняка тоже это заметила, и вряд ли ей это понравилось. Я жду злобного укола ликования из-за того, что ее что-то может огорчить, но ощущаю лишь слабый щипок чего-то, что может быть жаждой отмщения, а может быть и чем-то другим. А потом я вспоминаю о том, какой испуганной выглядела Бри, когда я изменилась – как будто она совсем не знала меня, – и снова задаюсь вопросом, кто же я. И что будет со мной дальше.
На другом конце Острова раздается школьный звонок, приглашающий всех вернуться на занятия. Я встаю, намереваясь отправиться домой, и замираю при виде миссис Давмьюр.
Она стоит у входа на кладбище с охапкой цветов и беседует со жрицей Логан. Я успеваю пригнуться, ладони покрываются потом, а биение сердца ускоряется. Я не могу ее видеть, не могу говорить с ней. Не после всего, что случилось.
Я пригибаюсь к земле и крадусь как можно быстрее к кипарисовой аллее и, спрятавшись за кронами деревьев, медленно встаю. Я выглядываю из-за ствола и вижу, как жрица обнимает на прощание миссис Давмьюр.
Бри всегда посмеивалась над матерью, интересуясь, где та была, когда зародился феминизм, потому что миссис Давмьюр предпочитала носить изо дня в день платья, каблуки и макияж. Женщина, которая направляется к могиле Бри, одета в платье, но оно помято, а на подъюбнике заметно пятно. Ее волосы не уложены, а собраны в хвост на затылке; на осунувшемся, исхудавшем лице нет ни грамма косметики. Она выглядит старше. Она выглядит раздавленной.
Она прислоняется к надгробию своей дочери, и у меня в животе скручивается узел, когда я вспоминаю себя и Оракула, пьющих на нем водку всего несколько минут назад.
Я смотрю, как женщина осматривает цветы в вазе и кладет рядом с ними новые. Вынимает те, что я вылечила, и добавляет к новому букету, смешивая их вместе. Ей требуется время, чтобы поставить охапку цветов в вазу, но у нее получается. Я смотрю, как она наполняет лекифы маслом, проливая немного на землю.
Я смотрю, как она ломается.
Она сгибается пополам, наклоняясь все ниже и ниже, пока не падает на колени у могилы Бри. Сначала не издает ни звука, что напоминает мне тени и их беззвучный плач, а затем она начинает что-то говорить. Вскоре мне удается расслышать: «Прости». Она просит прощения снова и снова, повторяя это земле, что скрывает Бри.
Я не могу этого вынести. Ее скорбь – ее отчаяние – ощущается даже отсюда. Мне хотелось бы сказать ей, что я видела Бри и что у нее все хорошо, но это было бы ложью, а легче бы не стало. Я ухожу, осторожно следуя вдоль линии деревьев по склону холма. Поворачиваю к дому отца, но затем останавливаюсь и иду в другом направлении.
Сначала я наведываюсь к озеру, в котором умерла Бри. На дальнем берегу кто-то рыбачит, возможно, Том Крофтер, хотя под всеми этими рыболовными снастями трудно сказать наверняка. Кто бы это ни был, он поднимает руку в знак приветствия, и я машу в ответ, потому что знаю этого человека и буду знать всю свою жизнь. Я подхожу к месту, где нашли Бри и которое ничем не указывает на несчастный случай. Нет ни отметки, ни знака, ни мемориальной доски, ни цветов. Лишь зеленые высокие камыши, и, когда я смотрю в воду, замечаю лягушачью икру. Однажды мы решили положить немного ее в банку, но из нее так ничего и не вылупилось.