Сначала я объявил Мавре, кто я. Когда она услышала, что перед нею испанский король, то всплеснула руками…
Сожжение улик, или Новое появление Поприщина
Над Белым домом вился черный дымок. Збигнев Бжезинский жег какие-то бумаги — такое сообщение обошло всю американскую прессу спустя несколько дней после крушения Картера на президентских выборах.
Что там было, в этом бумажном ворохе? Черновики секретных донесений президенту? Записки «для себя», изобличающие цинизм помощника президента по национальной безопасности? План лицемерной кампании борьбы за права человека в других странах?
Вполне возможно, что и то, и другое, и третье, и еще многое такое, о чем можно только догадываться.
За четыре года пребывания в Белом доме команда Картера столь основательно запутала внутренние и внешние дела страны, так осложнила положение в мире, что невольно заставила вспомнить гоголевского Поприщина:
«Я решился заняться делами государственными. Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай. Но меня, однако же, чрезвычайно огорчало событие, имеющее быть завтра. Завтра в семь часов совершится странное явление: земля сядят на луну».
Главный итог деятельности правительства Картера, по-моему, на редкость откровенно сформулирован в статье Эдварда Шульца в журнале «Нью рипаблик». Там сказано: «Впервые после 50-х годов высокопоставленные лица в американском правительстве и вне его всерьез допускают возможность ядерной войны с СССР… Один из крупных специалистов по внешней политике из числа сотрудников Белого дома говорит: «На протяжении тридцати лет я никогда не допускал мысли о том, что война действительно возможна. Сейчас я думаю, что она возможна, если не обязательно вероятна…» Что все это значит и к чему все это ведет?» — задается вопросом сам автор.
Это значит, что четыре года администрация Белого дома устраивала родео в «посудной лавке» международных отношений, набрасывала лассо на международную разрядку, желая сбить ее с ног, и, в отличие от ковбойской группы Буффало Билла, была вполне некомпетентна во всем, что делала. И вело все это не куда-нибудь, а в бездну ядерной войны. Картер и Бжезинский были главными авторами судорожных, произвольных комбинаций американского правительства.
Администрация Белого дома неистовствовала в рамках традиционной имперской политики США. Но действовала так дилетантски, противоречиво, импульсивно, а главное — в такой степени без учета реальностей, что крах этого кабинета в пределах одного срока его государственной жизни был неминуем. Если бы выборы происходили раньше установленного срока, хотя бы в те дни, когда всему миру стала ясной призрачность сепаратных египетско-израильских соглашений в Кэмп-Дэвиде, то фиаско администрации Картера произошло бы и раньше.
Картер и его помощник и вовсе потеряли голову, когда началась предвыборная вакханалия. Они проявили готовность принести любые жертвы — за счет государственных интересов США — на алтарь избирательной кампании. Все, что нам известно о советах Бжезинского президенту, исходило из намерения обострить международную обстановку, создать целую серию тяжелых кризисов. И все затем, чтобы вызвать у избирателя боязнь переупряжки лошадей во время безумного гандикапа.
Лекция в Нью-Йорке, или Профессор Хигинс и Элиза Дулитл
Однажды в Нью-Йорке, в ассоциации иностранных журналистов при ООН, мы вместе с Виталием Кобышем — тогдашним корреспондентом газеты «Известия» в США — слушали лекцию Бжезинского на тему о проблемах современного мира. Это было в 1973 году. Сухощавый, стриженный «ежиком» «а-ля Керенский», с лицом старого самодовольного воробья, он излагал свои соображения докторальным тоном. Шли первые годы разрядки. Советолога Бжезинского она не радовала. Он был в то время директором «Института изучения проблем коммунизма» при Колумбийском университете и в осторожных выражениях оплакивал «холодную войну».
Зная его резко антисоциалистические воззрения, мы ничего другого и не ждали от лектора. Но пришли послушать нюансы, оттенки. Их не было до тех пор, пока Бжезинский не заговорил об идеалах Америки. В то время видные публицисты, философы, социологи США утверждали, что, собственно, никаких идеалов, кроме погони за долларами, в стране не существует. Идеи отцов-основателей давно утрачены, американское разрозненное общество переживает кризис.
Не отрицая такого разброда, Бжезинский заметил, что основной идеей американского общества мог бы стать принцип борьбы за права личности, и, помолчав, добавил: во всем мире. Тезис вызвал легкое недоумение аудитории. Многие иностранные корреспонденты прекрасно понимали, как бесправен американский рабочий перед локаутом и безработицей, фермер — перед сельскохозяйственными монополиями, а черный или цветной — перед расизмом.
Может быть, пассаж Бжезинского о «правах человека», к тому же высказанный в полуабстрактной форме, и не остался бы в памяти, если бы Бжезинский попутно не сравнил американскую демократию с афинской, видимо, времен Перикла. Мастера элоквенции, обучая ораторскому искусству, постоянно советовали посыпать речи «аттической солью». И Бжезинский страсть как любил, особенно впоследствии, став членом администрации Белого дома, огорошить невежественного конгрессмена или не шибко грамотного газетного репортера красноречивым словцом, латынью, древнегреческим речением. Апелляция к античным образцам на этот раз была просто самоубийственной. Но об этом позже.
В этой лекции Бжезинский, возможно впервые, хотя еще и не в досконально разработанном виде, заговорил о «защите прав человека» как о всесветной американской миссии. Таким образом, мы в тот нью-йоркский вечер как бы прильнули к первоисточнику новой «гуманно-людоедской» формы вмешательства США в жизнь других стран.
Тот, кто был знаком с «символом веры» этого советолога, понимал, что он предлагает всего лишь новое обличье старого антикоммунизма. Еще в 1962 году в книге «Идеологи и власть в советской политике» он писал: «Мы должны по-прежнему обращаться непосредственно к народам, контролируемым коммунистами, побуждая эти народы требовать перемен».
Коротко и ясно! И тем не менее трудно было предположить, что хищные разглагольствования советолога о правах человека будут возведены в ранг государственной политики и станут едва ли не главным орудием внешней политики США. Чтобы это случилось, нужен был такой американский президент, как Джеймс Картер, что менее случайно, такой его помощник по национальной безопасности, как антисоветчик-профессионал Бжезинский.
Еще Бисмарк предупреждал против пагубного всевластия идей в межгосударственных отношениях. Но Бжезинский знал, к кому он идет со своей догматической доктриной, возросшей в свирепо-реакционных посадах мировой белогвардейщины. Выходец из Польши, потомок шляхетского рода, увы, далеко не такого известного, как Радзивиллы, Потоцкие и другие, он с детства нестерпимо завидовал их знатности.
Зависть не оставила его и в зрелые годы. В течение многих лет ее объектом был Генри Киссинджер. Оба эмигрировали из Европы, оба говорят по-английски с акцентом, оба — профессоры, оба состоят на службе у братьев Рокфеллеров. Один у Нельсона, впоследствии вице-президента, ныне покойного, другой, Бжезинский, у Дэвида, главы «Чейз манхеттен бэнк», создателя пресловутой Трехсторонней комиссии, где и встретились будущий президент и его помощник. Но если Картер хотел походить на Трумэна, такого же провинциального доктринера и моралиста, как он сам, то Бжезинский вознамерился превзойти Киссинджера по всем статьям.
Трумэн бросил две первые атомные бомбы на Японию, желая устрашить Советский Союз, и начал «холодную войну». Годы ушли на нормализацию обстановки. После вьетнамского ожога чувство утраченных иллюзий и более скромная самооценка возможностей США в мировой политике стали проникать во все слои американского общества.
Влиятельные деятели за океаном и серьезные органы печати, правда с оттенком грусти, утверждали, что прошло то время, когда Соединенные Штаты единолично вершили дела на всех континентах, брали на себя «ответственность» за будущее всех прочих государств и считали своим долгом указывать народам, как им решать свои проблемы. То были важные признания, и они способствовали успешному процессу разрядки.
Но тут появились Картер с Бжезинским, и практика бесцеремонного вмешательства Штатов в чужие дела опасно увеличилась. Они попытались смять разрядку, легализовать «радиоактивную смерть», объявили в «Директиве-59» возможность ядерной войны, назвав ее «ограниченной».
Белый дом уверовал в свое право командовать миром. Даже союзников по НАТО начал ставить не иначе как в положение «смирно». Тот же гоголевский Поприщин записал в свой дневник: «Это уже известно всему свету, что когда Англия нюхает табак, то Франция чихает».
Всякое бывало в прошлом. А в наши дни Соединенные Штаты и впрямь возжелали, чтобы все другие страны чихали, едва дядя Сэм поднесет к ноздре понюшку табаку, да еще и приговаривали бы: «Будьте здоровы-с!» Так не получалось, и оттого в Белом доме бесились еще пуще.
Кажется, впервые в истории США именно при Картере правительство шло впереди Пентагона в стремлении увеличить военный бюджет. Откуда такая безоглядная прыть, такая опасная решимость? Писателю хотелось бы вникнуть в психологию личности и характера президента и его помощника.
Дело в том, что Картер не был сколько-нибудь крупной личностью. Обрывки евангельской морали, смешанные с законами прагматизма, сформировали внутренний мир этого человека. Его личная честность, о чем больше других любил распространяться он сам, не выходила за рамки бытовых обязательств. Он — сельский хозяин, заурядный человек, «темная лошадка». Именно такая кандидатура нужна была демократической партии и ее покровителям, чтобы победить на выборах. «Неизвестному из Джорджии» можно было сформировать любой «имидж» — образ, придать любые черты.
В противовес клоаке Уотергейта нужно было соорудить нечто небесно-голубое. На смену Прожженному политику следовало предложить парня в джинсах, с пучком деревенской соломы за лентой широкополой шляпы. Здоровый духом, он недоверчиво озирает Пенсильвания-авеню. Он прям, честен, правдив. Такую модель не вылепишь из тех, кто уже обладает сложившейся репутацией. Нашли, попросту говоря, «свежачка». Его разглядели на заседаниях этой самой Трехсторонней комиссии. Он был скромен, покладист, а когда произносил речь, то уснащал ее такими прописными истинами, такой мещански ходячей моралью, заимствованной из воскресных проповедей, что и был взят на заметку. О Картере вспомнили, когда искали чистый лист бумаги, чтобы изобразить портрет кандидата в президенты.
Американцы истосковались по здоровой экономике, без инфляции и фальшивых обещаний, спадов и потрясений. Но экономические проблемы — дело сложное. Картер это знал хотя бы по собственному бизнесу. А международные проблемы издавна представляются дилетантам простым и ясным делом. Вспомним хотя бы ильфо-петровские «пикейные жилеты» с их безапелляционными рассуждениями о внешней политике.
Так вот, владелец арахисовых плантаций Джимми Картер, мало известный губернатор далекой Джорджии, штата южан, над недалекостью которых янки всегда посмеивались, и был самым доподлинным «пикейным жилетом». За его спиной стоял наставник, тот, кто просвещал его насчет внешней политики во время выборной кампании, кто и дальше вводил его в курс международных проблем.
«В последние два-три года я был прилежным учеником, — признавал Джимми Картер», — свидетельствует журнал «Шпигель». Сфера обучения показалась нетрудной. Тем более что помощник-наставник упростил ее до одного-единственного догмата. Все явления, происходящие на земле, он рассматривал сквозь призму антикоммунизма. Это придавало всему неожиданную прозрачность и прямизну. Сложное и запутанное стало азбучным.
«Советские происки», «советская угроза» — эти постулаты «объясняли» все: и революцию в Никарагуа, и народное движение в Иране, и волнения в Сальвадоре, и необходимость для США военно-политического сближения с Китаем, и «большой сбор» американского флота в Персидском заливе… Нельзя сказать, чтобы Картер сразу воспринял императивы Бжезинского. Конечно, у президента была, как говорится, и собственная скорость. Когда долгое время стараешься «казаться», а не «быть», происходит вживание в роль, накапливается странный опыт. Были обсуждения задач и перспектив.
Против вызывающей самодеятельной внешней политики возражал госсекретарь Вэнс, отнюдь не записной друг Советского Союза, но просто опытный государственный деятель, знающий, что дипломатия — это искусство возможного. Отставка Вэнса означала полную победу Бжезинского. С ним президенту все было проще. Мир сжимался до размеров наследственной фермы, где можно воротить что хочешь.
Но роль «серого кардинала», тайного советника, не манила Бжезинского, наоборот, он жаждал популярности и, очевидно, промахнулся, хотя четыре года саморекламы и заигрывания со средствами массовой информации не прошли даром. О нем написано много. Наугад приведем высказывания всего лишь четырех журналистов — двух американцев, западного немца, итальянца…
Дж. Андерсон в газете «Вашингтон пост»: «Он неумолимо проводит в жизнь свой план с целью превратить своего начальника в рьяного антисоветчика». Дэвид Батлер в журнале «Ньюсуик»: «Бжезинский просто не внушает доверия». Роберт Шеер в журнале «Шпигель»: «Изучение личности Бжезинского похоже на поистине снежного человека! Это существо оставляет после себя неясные и труднопостижимые следы, специалисты расходятся во мнениях насчет того: что они означают, и все это время упорно возникает подозрение, что снежного человека вообще нет». Массимо Конти в «Панораме»: «В том, что антисоветизм Бжезинского был движущей силой внешней политики Соединенных Штатов, уже нет сомнений».
Его всегда грязная и враждебная мысль бесчестила все, что связано с Советским Союзом. И, повторяя на свой лад сюжет пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион» или американского фильма «Май фэйр леди», он стал как бы профессором Хигинсом при Элизе Дулитл — Джеймсе Картере.
Мировой конфуз, или Урок афинской демократии
Расскажу современную притчу.
Сынок владельца магазина спрашивает отца:
— Папа, что такое этика?
Отец отвечает:
— Этика, сын мой, — деликатное понятие. Поясню тебе примером: предположим, покупатель забыл на прилавке бумажник с деньгами. Вот тут и начинается этика: поделиться с компаньоном или нет? Дать ему половину содержимого бумажника или оставить все себе? Вот это и есть этика. Понятно?
Этика, мораль, права человека — все благородные нравственные категории переиначены и осквернены капитализмом. Это сказано еще в «Коммунистическом манифесте».
Предложение Бжезинского о борьбе «за права человека» особенно пришлось по душе Картеру. Он взволновался, почувствовал, как его наклонности проповедника и морализатора озаряются возможностью всечеловеческого мессианства. Провинциальное доктринерство, ханжество и лицемерие, закрывающее глаза на собственные грехи и выискивающее их в чужом доме или там, где они не водятся, получило, наконец, выход на мировую арену.
Представляю себе ощущения Картера, когда перед ним распахнулись врата мироздания и он возложил на себя миссию спасителя — богочеловека. Вы видели его лицо в телепередачах? Отрешенное лицо посредника между Высшим Существом и человечеством. Образ, намеченный организаторами президентской кампании, был завершен. Какая противоположность — и на каком уровне! — деятелям Уотергейта!
Увы, произошел ужасный конфуз. Подавляющее большинство американцев имеет смутное представление о политических событиях на земном шаре. Могучие, первоклассно технически оснащенные средства массовой информации работают круглосуточно, как некие генераторы внушения. Опытные манипуляторы общественным сознанием внушают каждому в отдельности и всем вместе чудовищно искаженные представления о том, что происходит в мире.
Простым календарным сопоставлением, как это сделал, скажем, лондонский журнал «Африка», можно установить, что создание войск «быстрого развертывания» «было впервые предложено в США в 1977 году», а ведь апрельская революция в Афганистане, на которую ссылаются как на причину их создания, произошла в 1978-м.
Каждому, кто знает четыре правила арифметики, ясно, что афганские события были просто подставлены как предлог под давно взлелеянный проект Пентагона. Но преобладающей части американцев известно только то, что им долдонят с утра до ночи о «советской угрозе».
Не забудьте, что такая прививка недоверия и ненависти происходит с первых же дней рождения нашего государства. Советская жизнь, наша политика смоделированы с помощью советологов в самых уродливых формах, призванных оттолкнуть от нас западного человека. Бжезинский и его ведомство делали это особенно беспардонно и развязно. Полное искажение международной панорамы стало основой американской пропаганды, и надо сказать, что в самих США ей удалось в этом смысле сделать немало. Правда о положении в мире, об истинных целях Советского Союза и других социалистических стран с величайшим трудом прорывается к рядовому американцу.
Другое дело — внутренняя жизнь США. Здесь американцы на своем личном опыте понимают что почем. Не всему они знают истинную цену, поскольку в их сознание давно внедрены стереотипы мышления, отвергающие возможность обращения к моделям другого рода.
Но условия повседневной жизни, незащищенность миллионов американцев перед классовым судом, страшные гримасы межнациональных отношений, а главное — полное выключение экономических проблем из самого понятия «права человека» — все это широкие слои американцев ощущают как реальные и драматические тяготы собственной жизни.
Вот почему попытка Бжезинского превратить кампанию борьбы «за права человека» в троянского коня, таранящего ворота социалистических стран, встретила отпор и в Соединенных Штатах. В стране поднялась высокая волна негодования и разоблачений. Мы узнали и о том, сколько в США политических заключенных под видом уголовников, и какой накал страстей несет расовая дискриминация, и каковы ужасы безработицы и одиночества в этом богатом и шумном государстве.
Жизнь ниже уровня бедности или просто в бедности страшна у них не только тем, что тебе нечего есть или ты не в состоянии платить за квартиру, но еще и потому, что тебе мало кто сочувствует, ты — пария отечества, имя твое «неудачник», ты не смог пробиться, тебе грош цена. Так происходит не только социальный, но и биологический отбор генотипа.
Душевная мягкость, честность, не идущая на компромиссы с совестью, отсутствие «хватательного рефлекса» вызывают уничтожающую насмешку. Культивируется тип «головоногого» человека. Бедность в США, как и все, что не интегрировано в «американскую систему», служит не объектом сострадания и помощи, а поводом для брезгливого осуждения. Серьезная американская проза давно и с горечью зафиксировала психологический нажим мира собственников на формирование человеческого характера.
Одним словом, крупнейшая авантюра XX века — кампания Бжезинского в «защиту прав человека» — провалилась прежде всего в самих Соединенных Штатах.
Что же касается сравнения Бжезинским американской демократии с афинской в той нью-йоркской лекции, то оно имеет под собой известную почву, но совсем не ту, какую видел он сам. Идеи гуманизма и демократии были впервые провозглашены древними греками. То было прекрасное и, казалось, идеальное чудо, одно из самых великих открытий человечества.
Но Бжезинский, наверно, слыхал, что античная демократия была рабовладельческой. Она давала права людей только коренным афинянам, у кого и отец, и мать — чистокровные афиняне, оставляя за бортом гражданской жизни рабов, выходцев из других стран и женщин. Списки законных граждан Афин строго проверялись. Эта особенность и стала главной преградой на пути развития строго ограниченной демократии рабовладельцев.
Крупнейший современный специалист по истории Древней Греции Андрэ Боннар, автор трехтомного труда «Греческая цивилизация», использовав ряд источников, доказал, что общее число полноправных афинских граждан во времена Перикла не превышало тридцати тысяч. А всех жителей Афин было тогда четыреста тысяч. Итак, менее десяти процентов населения города-государства античной Греции пользовались благами первой в мире демократии.
Так что же хотел сказать своим сравнением Бжезинский? Что основной принцип рабовладельческой демократии сохранен и в буржуазном обществе? Что первые две тысячи американских корпораций и есть подлинные хозяева США и что стали они коллективным тираном — не в том смысле слова, как оно звучало в Афинах: тиран — вождь, а в том, какое ему присвоено в наши дни.
Могут сказать, что в Соединенных Штатах нет рабовладения. Но во-первых, в классической форме оно там сохранялось еще в XIX веке. А во-вторых, рабство модернизировано и выступает нынче в других обличьях.
Кстати, в начале пятидесятых годов, в разгар «холодной войны», Андрэ Боннар по просьбе «Литературной газеты» опубликовал на ее страницах несколько статей в защиту мира… и был уволен за это из Женевского университета, где он издавна читал лекции, популярные среди студентов. Не правда ли, убедительная иллюстрация к правам человека на современном Западе и историческим аналогиям Бжезинского?
В чем суть дела, или идеологи новые — злоба старая?
Уже сказано: в любой международной акции политикам типа Бжезинского важнее всего отточенность ее антисоветского острия. Ему мерещится возможность сокрушения реального социализма и упразднения марксизма-ленинизма как учения, якобы опровергнутого американским образом жизни.
А ведь наш советолог социально безграмотен. Да неужели он всерьез полагает, что, продавая по высоким ценам новые модели автомашин и по дешевке подержанные; поджаривая повсюду на электроогне «гамбургеры» — рубленые и химизированные котлетки Мак-Дональда — и предоставляя избирателям право голосовать за одного из кандидатов двух буржуазных партий и третьего, «независимого», у которого не хватает долларов для предвыборного карнавала, Соединенные Штаты и впрямь способны отменить теорию научного коммунизма?!
Будто марксизм рассчитан лишь на лионских ткачей середины прошлого века, а не выражает саму суть исторической миссии всемирного рабочего класса!
Когда Бжезинский говорит об «угасании» марксизма, он не затрудняет себя аргументами, словно это нелепое утверждение уже было доказано кем-то до него. Но что он имеет в виду, кроме сентенций об отдельном домике у американского квалифицированного рабочего, взятом в кредит, и того же автомобиля? У лионских ткачей не было пристойных жилищ, но их работодатели не получали еще сверхприбылей.
Давным-давно, отвечая противникам куда сильнее Бжезинского, Маркс и Энгельс писали, что буржуазия стремится «внушить рабочему классу отрицательное отношение ко всякому революционному движению, доказывая, что ему может быть полезно не то или другое политическое преобразование, а лишь изменение материальных условий жизни…».
Между тем — и это азбучная истина — антагонизм между наемным трудом и капиталом неустраним, поскольку прибавочная стоимость при всех условиях идет туда же, куда и раньше, — в карман Собственника.
Мир, в котором господствует буржуазия, конечно, кажется ей лучшим из миров. И, приглашая трудящихся войти в новый «технотронный рай», модные идеологи империализма, в сущности, только требуют, чтобы они оставались именно в этом обществе, но отбросили свое представление о нем как о чем-то несправедливом и неравноправном.
Любое правительство, берущее в наши дни курс не на мирную разрядку, а на развязывание ядерной войны, станет правительством национальной измены. Какое может быть оправдание тем, кто подталкивает собственный народ к порогу ядерного крематория!
Если бы европейские феодалы прошлого обладали ядерным оружием, Европа была бы уничтожена, так и не дождавшись торжества молодой буржуазии. Теперь, когда американский империализм вооружен атомной бомбой, он жаждет прервать исторический процесс и увековечить себя на земле. Но проблема увековечения плохо монтируется с гигантским грибом на горизонте — не только Соединенные Штаты обладают современным оружием.
Вот мы им и твердим без устали о мирном сосуществовании, разрядке напряженности и разоружении. А о результатах спора двух общественных формаций пускай судят наши потомки — нам бы уберечь их от последствий ядерного распада.
В неспособности воинственных лидеров буржуазии замечать красноречивые знамения времени Энгельс еще когда разглядел «безумие имущего класса». Болезнь прогрессирует.
Сто с лишним стран на ассамблее ООН поддержали мирные инициативы Советского Союза. Представитель Соединенных Штатов голосовал против. И это было верным признаком политического сумасшествия ушедшей в небытие администрации Картера, гораздо более опасного — куда там! — чем то, что описано Гоголем.
Детский лепет, или Паранойя взрослого советолога
Вернемся в конце концов к эпиграфу из «Записок сумасшедшего». Бжезинский, несомненно, начнет вскоре писать мемуары. Очевидно, под менее откровенным названием. Впрочем, жизнь его хорошо известна. Разве что за исключением детства.
Но в последнее время, кажется, и эта брешь заполнена. Журнал «Уолл-стрит Джорнэл» в статье Карен Хаус сообщает: «Збигнев Бжезинский рвался к власти все пятьдесят два года своей жизни… Мечта, которую он лелеял с детских лет — стать президентом Польши — оказалась неосуществимой». Ах, вон оно что!..
Возможно, среди бумаг, недавно горевших в камине Белого дома, были и листки оригиналов тайных и злобных директив антисоциалистической группе в Польше. Внутренним положением этой страны Бжезинский занимался особенно усердно в последние недели перед своим бесславным уходом из Белого дома. Оказавшись не у дел, уж не вернулся ли он к миражам своего детства в панской Польше?
Но то, что у ребенка кажется детским лепетом, у взрослого чаще всего называется паранойей. Почему бы Бжезинскому не поделиться своими мечтаниями с гоголевской Маврой? То-то она бы всплеснула руками!..
Международная реакция всегда мечтала слить воедино антисоветизм и внешнюю политику западных держав. В Германии это удалось Гитлеру. Результат известен. На другой общественно-политической почве, в иных условиях наиболее откровенно взялись решать такую задачу Картер с Бжезинским. Результат известен.