Короче говоря, беззаконие тряхнуло его по голове всем своим кодексом. Трепеща, он стоял перед разъяренным начальством. Полковник с пышными усами орал: ему хотелось бы знать, понравится ли проклятому Клевинджеру, если его вычистят из училища и загонят на Соломоновы острова, в похоронную команду?
«— Это несправедливо, — робко заметил Клевинджер.
— Справедливость? — удивленно спросил полковник. — Что такое справедливость?
— Истинная справедливость — это, сэр…
— Истинная справедливость — это прежде всего несправедливость, — усмехнулся полковник и, стуча жирным кулаком по столу, сказал: — Я тебе сейчас растолкую про справедливость. Справедливость — это удар коленом в живот, это когда пыряют снизу ножом в горло, под подбородок, исподтишка; справедливость — это когда в темноте без предупреждения бьют по голове мешком с песком. Или прыгают на горло и душат. Вот что такое справедливость, если мы хотим быть сильными и крепкими».
Два кодекса существуют в мире капитализма. Один охраняет привилегии богатых, другой кодекс беззакония, состоящий не из статей и параграфов, но из уловок, — отсюда и название, и смысл хеллеровского романа. Он написан едко, парадоксально, кое-где краплен модной эротикой. Комическое в нем чередуется с трагическим, как черные и белые клетки на шахматной доске. Я спросил у Хеллера, как бы он сам определил свои эстетические принципы, и он ответил:
— Я пытаюсь писать, сплавляя социальное содержание раннего Стейнбека с психологизмом Достоевского и манерой Пикассо, — и посмотрел на меня победоносно и насмешливо.
Уф!.. Лучше не задавать писателю таких вопросов. Всегда рискуешь наскочить на его самозаблуждение или минутное кокетство. В романе Хеллера нет ничего ни от Пикассо, ни тем более от Достоевского. Сатирическая гипербола, молниеносные удары матадорского клинка на службе у Отвращения к ханжеству адского мира собственников управляют стилем Хеллера.
Структурно этот стиль сродни яростному гротеску Синклера Льюиса, но оставляет писателю его своеобразие. Недаром тот же Норман Мейлер писал: «Будь я критиком первого разряда, мне было б очень лестно написать основополагающий труд об «Уловке-22», потому что Хеллер куда основательнее протаскивает читателя через ад, чем любой американский писатель до него».
Мы сидим с Хеллером два часа и не можем наговориться. Беседа ветвится в разные стороны: то пустяки, то серьезное. Мой собеседник остер, его ум гибок и азартен. О чем бы теперь ни говорили люди, все равно в конце концов они придут к теме разрядки.
— Без разрядки мир задохнется. Только она может теперь успокоить человека, умерить его страх перед видениями конца света, — сказал Хеллер.
Закатное солнце обдало стеклянный брусок соседнего небоскреба слепящим неземным огнем, и сразу наступили сумерки. Официанты заново накрывали опустевшие столики, водружали на них цветные свечи в черных подставках — наряжали зал к вечерней жизни.
— Почему бы нам не заказать еще по «мартышке»? — сердито взмолился Гарри Фримэн, научившийся у русских друзей именно так кодировать коктейль «Мартини».
Мы одобрили предложение, и после «посошка на дорожку» Хеллер, вдруг спохватившись, вернул разговор к литературе:
— Позвольте, но ведь вы мои вкусы определили, а я ваших еще не знаю. Пойдем по той же системе…
— Я готов.
— Библия или Шекспир? — как резкий взмах шпаги, прозвучал вопрос.
— Пожалуй, Библия, — решился я, — в этом стариннейшем сборнике фольклора человек-атеист обнаружит кое-что существенное.
— Можно не продолжать, — засмеялся Хеллер. — Мне все ясно, согласен с вами, хотя, конечно, Шекспир…
— Ну, вот именно… — подхватил я поспешно.
Кстати, из заметки, напечатанной, кажется, в «Крисчен сайенс монитор», я понял в тот же вечер, почему Хеллера так развеселил мой ответ. Он, видимо, заимствовал свой вопрос из анкеты, разосланной министерством юстиции США в тюремные библиотеки. Начальство интересовалось характером литературы, какую предпочитают заключенные — религиозную, классику, «крими».
Поэтому первый вопрос анкеты так и был сформулирован: «Что у вас спрашивают преимущественно: Библию, Шекспира или Агату Кристи?» Ответы не сошлись с моими. Большинство арестантов требовало «Новейший курс резания металлов».
Пора расходиться, а Хеллер еще не рассказал мне о своем новом романе — работа над ним шла к концу. Я спешил, улетал в Вашингтон, мы условились встретиться позже, но второе свидание не состоялось.
А теперь новый роман Хеллера вышел в свет. Называется он «Что-то случилось», и в размышлениях его главного героя Боба Слокума — американского «белого воротничка» — автор продолжает ведущую линию «Уловки-22». Слокум влачит свои дни в одиночной камере отчаяния. В ее затененных углах гнездятся призраки — опасения, заброшенность и апатия терзают хеллеровского героя.
Мы слышим его внутренний голос: «В конторе, где я работаю, пять человек, которых я боюсь, и все они боятся меня. И, кроме того, маленькая секретарша — она боится нас всех. Есть один сотрудник, он никого не боится. Я бы охотно уволил его, но он внушает мне страх».
Я прочел это место и вспомнил слова Хеллера о страхе и надеждах, связанных с разрядкой. Многое в современной жизни Соединенных Штатов способно объять человека тревогой и смятением. На «миллионы одиночеств» расфасованы людские судьбы в этой стране, достигшей высокого уровня технологической цивилизации.
Долгие годы жестокой интервенции во Вьетнаме убедили большинство американцев: с войной не шутят! Она поставила дыбом и без того неврастенические, полные стрессов условия человеческого существования в США. И не отражение ли этого морального сумбура и душевных мучений запечатлено в горьких признаниях Боба Слокума — героя нового произведения Хеллера.
И все-таки миллионы «маленьких» страхов ушли бы в тень перед той грозной тучей, в какую могли собраться темные облака международных событий, не будь в руках людей Программы мира.
Разрядка не в силах, конечно, избавить рядовых американцев от тяжких бед, имманентно присущих частнособственническим отношениям, но она по крайней мере снимает страх перед бедой непоправимой.
На первом плане романа Хеллера мы видим драму личности в «свободном обществе». Монолог Слокума — это исповедь человека, несущегося на льдине, среди сталкивающихся и расходящихся торосов и жаждущего прибиться к твердому берегу. Еженедельник «Сатердей ревью уорлд» пишет: «Хеллер показывает с достоверностью, характерной лишь для немногих писателей, горькие стороны нашей жизни. Он рисует кризис более зловещий, нежели нехватка горючего, истощение природных ресурсов, экономический спад и загрязнение окружающей среды».
Радуюсь успеху Хеллера. Он писал «Что-то случилось» двенадцать лет. Только очень серьезные прозаики в США работают так основательно.
Когда-то, получая Нобелевскую премию, Синклер Льюис произнес полную горькой иронии речь и озаглавил ее «Страх американцев перед литературой». Он сказал: «Чтобы быть у нас по-настоящему любимым писателем, а не просто автором бестселлеров, надо утверждать, что все американцы — высокие, красивые, богатые, честные люди и великолепные игроки в гольф; что жители всех наших городов… желают добра друг другу; что хотя американские девушки и сумасбродны, из них всегда получаются идеальные жены и матери и что географически Америка состоит из Нью-Йорка, целиком населенного миллионерами, из Запада, который нерушимо хранит бурный, героический дух 1870-х годов, и Юга, где все живут на плантациях, вечно озаренных лунным сиянием и овеянных ароматом магнолий».
Так вот, Хеллер не из таких писателей.
Я еще долго буду вспоминать скромный бар в «Рокфеллер-сентре», ту занятную игру в литературные имена, черноволосого человека со скупыми, отточенными жестами, его насмешливые и прямодушные глаза на чеканном лице матадора и в огромном окне — громоздящиеся окрест и уходящие вдаль синие, зеленоватые, голубые вертикали небоскребов — холодные и загадочные.
Вымысел и реальность
Итак, президент солгал.
Вот его слова: «Я заявляю, что Соединенные Штаты отказываются от применения смертоносного бактериологического оружия, а также от ведения всех других методов биологической войны… Министерству обороны уже поручено дать предложения, касающиеся обезвреживания запасов бактериологического оружия».
На первых же страницах романа американского писателя Генри Саттона два сотрудника научной лаборатории военных исследований — майор Билл Робертсон и английский ученый доктор Дип, работающие на испытательном полигоне в городе Дагуэе, ведут доверительную беседу об этом заявлении президента.
— Не волнуйтесь, — сказал Дип. — Не бойтесь. Это огорчает, но не серьезно…
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Робертсон.
— Это трюк. Вот что я имею в виду, — сказал Дип.
— Это уловка.
Правда, автор не долго задерживается на роли президента страны, участвующего в обмане мировой общественности. Запрет или разрешение бактериологического оружия, — кажется, не эта альтернатива в первую очередь волнует автора. Не знаю, возможно, герой романа Пол Донован и согласился бы с его применением, если б дело ограничилось потерями только у противника. Ответ на подобное предположение остается за бортом повествования. Но автор не хочет и не может примириться с мыслью о жертвах этого оружия среди американцев, да еще на их собственной земле.
Вспомним, что взрыв двух атомных бомб над Японией официальная Америка до сих пор оправдывает соображениями «гуманизма», необходимостью сократить тот урон, какой понесли бы американцы, если бы война затянулась надолго. При этом полностью игнорируются ужасные жертвы среди мирного населения японских островов. Ну и кроме того, замалчивается тот факт, что разгром императорской Квантунской армии советскими войсками и без ядерного оружия выводил войну с Японией к последней черте.
Повторяем, Генри Саттон как бы оставляет в стороне муки, какие несут человечеству средства массового уничтожения людей. Он словно изолирует конфликт, замыкает его в рамки внутренних дел США.