– В атаку! – скомандовал Тристан, оттолкнувшись от стены. – Живо, живо, живо! Всем в атаку!
Ему приходилось выталкивать бойцов взашей из окопов. Отправив в бой треть людей, он выбрался сам и стал уже вытягивать за руки и за шиворот остальных. Он был безмерно благодарен тем, кто шел в бой без его пинков. Привычка придавала ему сил. Когда он делал это впервые, старался не думать, что большинство солдат старше его и даже годятся Тристану в отцы. Сражение завязалось почти посередине поля. В прошлый раз Тристан был здесь, когда менял пленных. Он понял это по растяжкам с белыми тряпками под ногами. Сапоги увязали в грязи, скользили, и неуклюжесть пару раз спасла Тристану жизнь. Когда дождь превратился в тугой туман, а битва улеглась на землю непогребенными телами, Тристан шел между ними, отыскивая своих. Сегодня они победили. Он постоянно озирался, но не находил своего лейтенанта.
– Илия! – иногда звал он, когда видел, что в грязи кто-то шевелился.
С позиций прибежал солдат и доложил, что старшего лейтенанта Гавела нет и там.
– Илия! – крикнул Тристан.
В это мгновение невидимая сила словно бы схватила его за рукав шинели и потащила за собой. Через несколько шагов нашелся Илия. Он практически слился со всем тем, что было переквашено на земле. Тристан подозвал бойца, и они вдвоем дотащили командира до блиндажа. Санитар вышел к Тристану через десять минут и сказал, что лейтенант уже очнулся. Оглушение, даже не контузия. Тристан облегченно вздохнул и, склонившись, вошел в блиндаж.
– Раз я здесь, значит, победа? – с порога спросил его Илия.
– Значит, победа.
– Хорошо, – Илия отвернулся и закрыл глаза.
– Не делай так больше.
– Как?
– Не несись первым. Я нашел тебя под грудами тел. Ты так однажды на дружеский огонь нарвешься.
– Разве обещанный спаситель не должен быть героем? – саркастично поинтересовался Илия.
– Обещанный спаситель должен быть живым. Это вообще самое главное условие.
Они оба тихо посмеивались. Тристан присел на свободную койку.
– Когда я стану королем, ты перестанешь меня поучать, – пообещал Илия.
– Перестану обязательно, – согласился Тристан.
Илия бросил в него железной кружкой.
– Это что за помои? – завопил Тристан.
– Твой чай. Ой, прости, я испачкал твой новый китель.
– Чего тебе так весело? – спросил Тристан, отряхиваясь.
– Я жив и ужасно этим доволен. Ты как меня нашел?
– Феи привели, – ухмыльнулся он и стер комья земли с пальерской нашивки.
Илия хохотнул и что-то пробурчал под нос. Тристан знал, что каждое его слово о феях все расценивают как шутку. Но рыцарь обязан быть честным со своим сюзереном, даже если тот не воспринимает его слова всерьез. Подобрав более-менее сухое одеяло, Тристан накрыл Илию и вышел наружу. Пейзаж напоминал ему кадры кинофильма. Туман, грязь и камуфляж делали мир вокруг блеклым, почти нецветным. Тристан скинул шинель с плеча и взглянул на лавандовую повязку. Она не увядала и не теряла своего цвета с того самого дня, как Гаро отдал ее. Словно режиссер фильма решил, что цвет так важен, и нарисовал краской черту на руке Тристана прямо поверх киноленты. Тристан прошептал «спасибо» и скрыл единственный проблеск мирной жизни под грубый войлок шинели. Он больше никому не рассказывал о ней, словно боялся спугнуть светлую память, связывающую их. И если кто-то читал ностальгию в его лице и спрашивал, о чем тот задумался, Тристан отвечал, что вспоминает о доме, который потерял, о друге, который ушел, и о самом прекрасном, что видел в жизни, – о ежевике в долине.
Книга IIКороль под горой
Пролог
Такова была неокрепшая весна на севере Эскалота: на смену снегам пришли нескончаемые дожди. Мир размывало, как неудавшийся акварельный рисунок. Цвета смешивались, превращались в застиранный, невнятный оттенок – то ли бурый, то ли серый, то ли хаки. Траншеи были забиты людьми, ящиками, мешками, вещами. Командиры требовали соблюдения порядка, но дожди шли уже вторую неделю. Изнуренные солдаты чинили окопы, копали канавы и черпали воду.
Юноша, слишком молодой для звания старшего лейтенанта, шел по траншеям. Вода падала с неба и пробиралась всюду: в волосы и уши, в ткань шинели и под нее, на сапоги и в сапоги, в кружку с остывшим опротивевшим чаем, в скользкую вязкую землю и в мораль продрогшего 12-го пехотного полка армии Его Величества. Казалось, будто ливень шел во всем мире, и он все вокруг делал тяжелее: и шинель, и сапоги, и любую задачу, и жизнь. Приказов было меньше, чем требовалось для того, чтобы согреться. Безделье хуже тяжелой работы, особенно когда некуда деться от воды и приютиться. Спать долго было невозможно.
Лейтенант старался не всматриваться в лица: они сейчас все были похожи между собой больше, чем положено иметь сходство мужчинам одной нации. Веки опухшие, вывесившие под собой отеки, словно белые флаги слабости, малиновые пятна на шмыгающих носах, трясущиеся потрескавшиеся губы. За маской бездействия и усталости не удавалось различить ничьих эмоций, так изъяны обезличили парней в единообразной мокрой форме. Глаза у многих слезились. Слишком много воды, стылого воздуха, густых темных туч. Вечный ненастный вечер. Офицеры сновали туда-сюда вдоль недостроенной сапы – видимость деятельности, возможность размяться и обязанность. Первые дни затишья солдаты нет-нет суетились, если не из энтузиазма, то от волнующей непривычной тишины. Мир все еще издавал звуки, но после умолкнувших артобстрелов он словно бы онемел. Все в окопах стали говорить тише, будто вражеские шпионы могли подслушать их шутки и рассказы о доме. О доме сейчас важнее всего было не думать, иначе глаза начинали слезиться еще сильнее. Рассказы о доме и шутки. Очень тупые шутки, – как думал о них когда-то старший лейтенант. Они раньше казались ему не смешными, и поначалу он улыбался из вежливости. А потом прошли месяцы, и сальные анекдоты смогли его рассмешить, и он гоготал непривычным для себя осипшим голосом. Они стали очень смешными, но вряд ли за прошедшее время солдаты научились шутить лучше.
Четыре версты до вражеских позиций лежали вовсе не перемирием, а невысказанными приказами. Все их ждали. Когда старший лейтенант прошел мимо троицы солдат, бредущих на пост, заметил, что парни вздохнули, а один из них, самый младший, будто бы поклонился. Поклон не был воинским приветствием. А старший лейтенант не был королевской крови. Но все же боец почтительно склонил голову. Надо было идти дальше. За плотной завесой дождя виднелись мрачные холмы – траурные подолы далеких гор. Командир остановился и посмотрел вдаль: не то всполох брызнул светом на горизонте, не то воображение разыгралось. В небе прогремело. Он ускорил шаг, и пока шел, стихия куражилась, проливая, грохоча, сверкая. Вспышки с треском врезались в землю, но то была не вражеская артиллерия. В холмы яростно били молнии, и были те молнии золотыми. Старший лейтенант остановился и, зачарованный, смотрел, как сбывается пророчество. Он был уверен, каждый сейчас смотрит на испещренное янтарными венами небо. Какое дивное, грозное зрелище.
У блиндажей собрался едва ли не весь полк. Так не положено, но ведь там, наверху, полыхают предвещенные золотые молнии. Что возьмешь с уставших людей, когда им раздают обещанное? Лейтенант юркнул за поворот. Сложно было оставаться незаметным, когда вспышки прекратились.
– Илия! – окликнул голос. – Илия, да постой ты!
Старший лейтенант ускорился. Но человек нагнал его:
– Илия, не убегай! Ты же в штаб?
– Теперь – да, Тристан, – Илия обернулся к товарищу. Бледный худой юноша, ровесник самого старшего лейтенанта. Они были почти одного роста, и оттого разница в их внешности была словно бы нарочной. Светловолосый зеленоглазый Илия отражался в друге, как ясное полуденное солнце в темном озере. А Тристан Трувер с его темно-карими глазами под наморщенными бровями сиял в лучах этого солнца.
Илия взял Тристана за плечо и повел в сторону штаба:
– Идем со мной.
Тот остановился и помотал головой.
– Меня там не ждут. Только тебя.
– Тогда я все расскажу тебе после.
Рука Илии соскользнула с плеча, полезла в карман, достала лавандовые леденцы и подала горстку Тристану. Тот улыбнулся, протянул ладонь навстречу. Илия был неразговорчив, слов он знал много, но произносил их теперь редко. Илия разжал кулак, высыпал конфеты. Он так прощался, и ему нечего было оставить, кроме сладостей, таких редких на фронте. Никто не знал, когда случится их следующая встреча. Тристан вернулся к остальным бойцам. Едва Илия покинул окопы и двинулся в сторону лагеря, как его вновь позвали.
– Старший лейтенант Гавел, отставить шляться одному! – пробасил капитан. Илия даже поморщился от неожиданности. – Теперь только в сопровождении. Вон твои шофер и конвой. Топай к машинам!
Капитан был франтом. И сейчас, когда на них смотрел весь лагерь, панибратски хлопнул Илию по спине. Но младший офицер только одернул борт пальто и на прощание выполнил воинское приветствие, не удостоив командира ответом. Покидая расположение, Илия собирал взгляды, полные надежды, восхищения и веры в него. Нельзя было оборачиваться, нельзя было показывать полку, что он тоже устал.
В штабе царила суета. Ждали верховное командование. Пусть король Норманн II не мог приехать на фронт лично, но до Илии доносились слухи, будто бы едет Первый советник. По соседству с потрепанными флагами повесили парадные – чистые и с бахромой. Илия хмыкнул. Мимо пробежал солдат, задев его плечом, вроде даже извинился на бегу. Но мало кто вне полка знал в точности, как выглядит Илия Гавел. Людям известно только имя, переносимое на устах снующих по деревне солдат. А Илия был невозмутим. Откуда в нем нашлось это спокойствие? Было оно умиротворением или отрешенностью? Илия не задавал себе вопросов. В его глазах сверкали золотые молнии. Теперь, взглянув на чудо вместе с остальными его свидетелями, он сам поверил. Он сам в себя поверил.