Самый короткий день в году назывался Покровицей. В долгую ночь было положено хранить тишину: праздничный день был выходным для уютных домашних дел, семейных встреч и спокойного сна. Даже противники давали друг другу выспаться. По традиции готовили пироги с зимними ягодами и запекали сыр и яблоки – на ужин не принято было подавать мясо, птицу или рыбу из уважения к чужой жизни. Даже для царства животных наступал покой. Праздничный сухой паек включал в себя имбирные печенья, горячий шоколад в порошке и яблоки с карамелью. Завсегдатаи Старого фронта рассказали, что это самый щедрый на сладости паек, который они получали за долгие годы.
– Гаро! Я глазам не верю – Гаро! – воскликнул Тристан, когда увидел в лагере у полевой кухни высокого детину.
Кавалеристы седьмого полка обернулись на его оклик, а сам Гаро бросился к товарищу, заграбастал его и приподнял над землей. Когда они закончили трепать друг друга по волосам, подошел еще один молодой человек с пальерской нашивкой на шинели. Тристан растерялся при встрече, они оба не знали, как начать беседу. Пальер протянул ему руку, Тристан с облегчением ее принял. До Илии донеслось: «Я рад тебя встретить!», а потом: «Эй, Илия, иди к нам!».
– Познакомься, это Гаро Паветт, о котором я тебе рассказывал, и Оркелуз де Луази, – представил Тристан.
Было заметно, он видел парней впервые со дня выпуска. Не приучился еще официозу в представлении рыцарей преемнику. Может, вовсе не собирался перенимать чопорную манеру. А Илия и рад был. Последнее, чего он желал, чтобы рыцари начали перед ним раскланиваться на глазах у сослуживцев. Но они начали.
– Господа, не стоит! – остановил он их. – Друзья Тристана – мои друзья. Да и потом, на нас все смотрят.
– Если все так, как говорят, однажды нам придется вам кланяться, – любезно сказал Оркелуз. – Мы же не адъютанты вашего высочества.
Он фиглярски склонился перед Тристаном. Тот закатил глаза.
– Невыносим, как всегда. Зато вы не в пехоте, – кивнул он на драгунов за плечами.
– Почти все пальеры в кавалерии, – заметил Гаро. – Еще один полк вчера перебросили на Новый фронт. Видно, там совсем плохо. Часть эскадрона стоит в резерве. Странно, что вы не там.
– Я сам попросился в пехоту, – сказал Илия, а потом недовольно поморщился. – Хотели отправить меня в транспортный корпус.
Тристан хохотнул в кулак, а потом объяснил свое веселье:
– Да уж, шофер, которого однажды лишили прав…
– Звучит браво… Я бы тоже выбрал пехоту, – похвалил Гаро. – Хочу поболтать еще, Тристан, но через два часа мы покидаем передовую.
– Мы слышали, – кивнул Илия. – Очередное отступление. Наслушались от «стариков», как за этот клочок уже два года воюют, а все на месте топчутся. Туда-сюда.
– Так вы с нами? – спросил Оркелуз.
Тристан отрицательно покачал головой, и ребята погрустнели. Илия ответил:
– Мы – арьергард.
– Погано.
Стоило им попрощаться и отойти к поварам, чтобы попросить кипятка для заварки, как раздался громогласный призыв капитана: «Младший лейтенант Гавел!» Илия сунул пустую кружку в руку Тристана и подошел к командиру.
– Сэр!
– Пойдешь в блиндаж, соберешь вещи и поедешь с кавалерией в деревню. И пулей! Исполнять, – наказал капитан.
Удивленный Илия подозвал Тристана, но капитан нахмурил брови и прикрикнул: «Я, что ли, сказал взять с собой капрала?! Один! Шагом марш!» Он собрался уходить, но Илия громко спросил:
– Разрешите обратиться!
– Давайте, – устало вздохнул он.
Капитан ненавидел, когда младший лейтенант Гавел подчеркнуто уставно обращался к нему. Немного странно и противно Илии было оттого, что капитан полагал, будто за два месяца стал для него ни много ни мало, как отец или добрый наставник, и раз от раза обращался к нему все более панибратски.
– Сэр, капрал Трувер – мой адъютант. Позвольте взять его в сопровождение.
– Нет, – коротко отрезал он и ушел.
Илия зло посмотрел ему вслед. Тристан положил руку на погон друга.
– Брось, пойдем. Помогу тебе собраться. Все хорошо, – успокоил он.
– Ничего хорошего, Тристан, – процедил Илия и направился прямиком к офицерской палатке в лагере. – Если меня отправляют одного, значит, вас всех просто бросят в хвосте прикрывать отступление.
– Мы и так это знали, – рыцарь пожал плечами.
– Нет, не знали. Мое присутствие было гарантией… хотя бы надеждой, что полк – не смертники.
Они подошли к палатке. Илия представился дежурному и попросил доложить, что просит встречи с генералом Лореттом. Дежурный поначалу мялся у входа, но все же исполнил просьбу. Герцог выглянул из палатки и пригласил Илию внутрь.
– Заходи. У нас мало времени, и тебе здесь не место, – генерал был недоволен и измучен не меньше солдат.
– Я как раз об этом, сэр. Во-первых, не хочу обсуждать приказ командования, но…
– Но намерен обсуждать. Не собираюсь слушать.
– Я…
– Отставить.
– Есть, – произнес Илия с каменным лицом. – Со мной капрал Трувер, мой адъютант, пусть ему разрешат уехать вместе со мной.
Генерал Лоретт переглянулся с шокированными командирами, которые недоумевали, как поступить с просьбой преемника.
– Илия, – начал герцог. – Все понимаю. Но не могу.
– Почему? Он – мой адъютант.
– Эта должность упраздняется на фронте. Ему приказываешь не ты.
– Он – пальер, он мне служит. В уставе есть параграф…
Генерал Лоретт с грохотом опустил указку на стол.
– Младший лейтенант! У меня нет времени пререкаться! Он не может покинуть полк. Мы и так забираем тебя, а если уедет и твой спутник, это посеет панику в арьергарде.
– Но арьергард идет следом…
– Арьергард никуда не идет! – прогремел герцог, и его дряблая старческая кожа на лице некрасиво затряслась от гнева. – Да пойми ты, нельзя тебе быть дитятей, нюни распускать! Капрал остается. Молчи! Он не служит тебе, он еще не успел дать клятву, все знают! Иди попрощайся с товарищем. А даст судьба, свидитесь еще.
Легкие, желудок, гортань Илии горели от боли, страха и ярости. Пылало его лицо, а изо рта валил пар даже в палатке с чугунной печью. Он вовсе не собирался скрывать, чего ему стоит молчать, стоять и говорить: «Есть, сэр». Он вышел на морозный воздух и втянул его так, чтобы холод немного остудил огонь внутри. Пошел первый снег. Невесомые пушистые снежинки припорошили землю, плечи и волосы Тристана. Он все слышал. И он зачем-то сказал: «Нормально». Илия пронесся мимо, как вьюга. У окопов они остановились. Илию била крупная дрожь, он признался:
– Мне стыдно.
– Да. Это тоже нормально.
Они домчались до блиндажа, осыпаемые жалящими вопросами однополчан. Илия беспардонно выгнал наружу одного из солдат. «Они не имеют права», и «нет, нет, нет», и «не успокоюсь». Тристан монотонно собирал его вещи, которые Илия лихорадочно выдирал у него из рук и бросал на койку. А Тристан снова собирал. На третий раз он пообещал: «Еще раз так сделаешь, и я тебе врежу. У тебя истерика». В подземной темноте Илия шарил глазами в поисках спасения. Наконец его взгляд зацепился за перевязь на постели Тристана.
– Пальеры обязаны держать обещания, верно? – спросил он, глаз не отводя от поблескивающей рукояти.
– Пожалуйста, не выдумывай сейчас глупостей.
– Ты дал мне слово…
– Илия, хватит! – Тристан впервые на его памяти повысил голос вне боя. – Знаю, что ты чувствуешь, и сожалею. Но мне плохо, мне очень плохо. Пожалуйста, заткнись.
Но Илия не обращал внимания на его просьбы. Он пер с завидной уверенностью:
– Ты дал мне слово, что принесешь присягу, когда я попрошу.
Тристан замер с охапкой вещей. Молчал, смотрел на него.
– Я прошу сейчас, – закончил Илия.
Рыцарь не реагировал еще минуту, а потом оборвал молчание.
– Зачем? Если мне суждено выжить и служить тебе, я и так это сделаю. Давай без сантиментов. Собирайся.
– В уставе есть параграф об Ордене. Рыцарь не может ослушаться сюзерена, и командование не вправе требовать от него нарушение клятвы.
– Ловко придумал, только это правило обычно не так работает. Пальеры клянутся в верности королю. А он главнокомандующий. Ты пока не король. И не главнокомандующий.
– В параграфе сказано…
– Пошел ты со своим параграфом! Это. Не так. Работает, – отчеканил Тристан.
– Я плевать хотел, как это работает. Бери свой меч и выметайся из вонючего блиндажа. Присягать будешь при свидетелях, чтобы ни одна крыса не могла прикопаться, – скомандовал Илия, тыча в сторону выхода перевязью с ножнами.
На выходе он бросил их в Тристана и покинул душную землянку. Все лица здесь обернулись к нему. Он услышал, как рыцарь вышел следом и встал за плечом. Илия даже ощутил жар, исходящий от него. Он пробрался в центр, на перекресток и дождался, пока вокруг него соберутся солдаты. И тогда заговорил:
– Я знаю, о чем все думают. В генштабе приняли решение отправить меня в тыл с передовыми частями, а полк оставить прикрывать отступление. Я не намерен вас бросать. И капрал Трувер останется со мной. А чтобы не нашлось желающих этому помешать, он сейчас даст мне клятву верности. И когда капитан вас спросит, с какой собачьей радости Гавел раскомандовался, вы ему расскажете, что увидели здесь.
Бойцы зашумели. Были недовольные, но большинство смирились с участью, насколько это было возможно, и были рады услышать хоть что-то новое, что вселяло иллюзию спасения. Тристан встал напротив и тихо бросил под ноги Илии: «Пижон». Он обнажил меч и опустился на одно колено. Когда он выкрикивал слова присяги, клубы пара окутывали его, словно тепла в нем было еще больше, чем терпения. Невесомые хлопья снега вихрились над ними и таяли, опускаясь на кожу.
– Я, сэр Тристан Трувер, рыцарь Ордена пальеров, здесь, сейчас вверяю тебе, Илия Гавел, свои тело, знания, умения и этот меч. Клянусь, что не сыщу себе другого господина и не вручу другому свою верность. Если принимаешь мою службу сейчас, назови меня своим рыцарем.
– Я, Илия Гавел, принимаю твою службу, сэр Трувер. Поднимись, теперь ты мой рыцарь, – подкрепляя слова, Илия снял с пальца перстень-печатку, единственное украшение, что носил, и протянул Тристану.