– Она не дух. Скорее намерение.
– Это как? – не мог разобраться Илия.
– Я не слышу ее голоса, она не говорит со мной. Я не вижу ее во снах. Мне не является ничего такого, что дикари называют душою. Но я будто бы всегда знаю, чего бы она желала, какой бы совет дала, от чего бы отговорила, это знание меня ведет. Оно твердое и незыблемое. Намерение. Понимаешь?
В тишине трижды капнуло прежде, чем Илия посмотрел на свои пальцы, словно что-то по ним подсчитывал. Он потряс головой.
– Стой. А почему те вещи говорили с тобой, а повязка нет?
– Я совсем не умею пользоваться моим даром. Все узнаю наобум. Ситцевый рыцарь, моя кукла, и Рошан, точнее его деревянный идол, ходили, говорили не только со мной – со всеми. Самостоятельно принимали решения. А Ронсенваль я не оживлял. Это просто такое немое благословение, которое поддерживает меня. А танк…
Илия отпрянул. Просто отъехал от него по полу к решетке. Он судорожно замотал головой. Наотрез отказывался верить и даже слышать то, что Тристан собирался произнести. Илия вцепился пальцами в решетку за спиной и почти завопил:
– Ты контуженый вернулся, что ли? Нет! Я сказал, нет! Я сейчас позову медика, пусть осмотрит…
– Хочешь отрицать – отрицай! – обиделся Тристан. – Я говорю с тобой честно. Выйдем наружу, ты услышишь эту байку от каждого, кто шел за нами. И либо ты будешь готов распорядиться информацией, либо продолжишь игнорировать правду!
Они молчали и дулись друг на друга. Кап, кап, кап. Кап. Илия глянул на рыцаря. Кап.
– Я смирился. Говори.
– Все пальеры знают биографию танков-близнецов. Их почитают, как живых героев. Во мне уже было воспитано к нему чувство уважения, я знал его имя, его историю, я видел перед глазами его образ. Как у человека, у старого ветерана из пансионата Пальеры. Идея пришла сама собой, я не был уверен, что сработает, и не мог вас задерживать. Но нагнал вас очень быстро. Я уже успел послушать разговоры в ставке. «Ужас» наступал и прикрывал колонну до последнего. Как много лет назад, он обратил врага в бегство одним своим видом. Наши сначала не поняли, что за экипаж завел этот антиквариат. Кнудцы обстреливали его из разных калибров, противотанковыми снарядами. А когда он шел на них весь в огне без шасси, почти хромал и стрелял не пойми чем… – Тристан почти трубил о триумфе «Ужаса» и размашисто жестикулировал. Он был полон гордости за свое детище. – Он посеял панику, и наши успели скрыться в тумане болот.
Тристан замер, будто с невидимым мечом в руке, глаза блестели от радости. Илия помалкивал, чтобы с губ не сорвались неуместные эпитеты.
– Звучит очень…
– Сказочно?
– Сказочно. Да, хорошее определение.
– Начиная с фей или только про танк? – теперь Тристан над ним подтрунивал.
– Ты насмехаешься? Это все шутка?
– Нет, – он резко посерьезнел и сжал лавандовую повязку. – Я клянусь тебе памятью Ронсенваль.
– Я понял. Прости. Тебе больше не нужно мне доказывать правдивость слов. Ты поклялся однажды, и у меня нет поводов в тебе сомневаться. Я просто не справился с потоком излияний про кукол, предсказательниц и ржавых ветеранов.
– Согласен. У меня есть просьба, – осторожно обратился Тристан и дождался, пока Илия кивнет. – Возьми это на себя.
– Прости?
– Подожди пару часов и увидишь тут шайку агнологов, которые заладят про чудесное. А у нас из этой категории официально представлен только ты. Во всем Эскалоте, – напомнил Тристан. – Мне нельзя раскрыться перед ними окончательно. Мои родители работали с корпорацией и погибли в пожаре в один день. И обстоятельств я не знаю. У меня нет ни единого повода доверять этим людям.
– Это подвиг – то, что ты сделал. Из разряда чудес, но подвиг.
– Я знаю, но это неважно. Помоги мне.
Взять на себя чужое деяние – тоже подвиг, особенно когда от тебя только их и ждут последние полтора года. Поднять и отправить в бой подбитую прогнившую технику силой мысли – это планка, которой будет очень сложно соответствовать впредь. Скрипя зубами, Илия согласился ради Тристана. Он совсем не хотел, чтобы с его другом, верным рыцарем, оживляющим старые вещи, случилась беда. Они просидели в покое карцера два дня, за которые успели обрасти мифами. Командование балансировало на грани: сохранить моральный облик преемника и не дать слабину в тяжелой обстановке. Агнологи суетились вокруг штаба, как пчелы на сотах. В стане врага лютовали. Было понятно, Великий кесарь напуган, и только Кнут внутри его сохраняет спокойствие.
Глава VМраморное крошево
Я не участвую в войне —
Она участвует во мне.
Мороз заковал вечно проливающуюся с неба воду в лед, такой прекрасный, если с ним не соприкасаться. Кампани, деревню-гарнизон, удерживали без особого труда, да и враг, заняв окопный городок, унял прыть. Только на подступах порой огрызались ленивые диверсанты. Старый фронт снова замер в стагнации, однако теперь эскалотцам довелось зимовать в домах, а не блиндажах. Сравнительный комфорт, казалось, унял революционные всплески после отступления и гибели 12-го пехотного полка, принесенного в жертву прожорливой артиллерии Кнуда. Когда Илия вышел из карцера, он получил приказ о переводе его с Тристаном в кавалерию. Несмотря на назначение, коня и палаш ему так и не выдали. Впрочем, весь эскадрон отсиживался в Кампани вместе с ним. Драгуны, что рыцари, что младшие офицеры, оказались все, как на подбор, дворянского происхождения. Илия понимал, что из-за их лояльности его и причислили к полку. Хотя жаловался Тристану, что считает это неверным.
– Это опасно и неправильно, – увещевал он профессорским тоном. – Зачем сближать меня с привилегированным меньшинством, если большинство – вот оно, ходит с нами по одной деревне, спит в одних домах? Отправляя меня в армию, они наставляли меня: «Давайте, младший лейтенант Гавел, сыщите себе любовь простого люда, сражаясь плечом к плечу с солдатами». План звучал отлично, а вот его реализацию похерили еще на этапе распределения меня на «межевой фронт». Вот что все видят? Как одних бросают подыхать, а мою шкуру спасают в первую очередь? Как командование не отпускает меня дальше первого поста? Как меня окружили детьми из благородных семей, которым дали тайком приказ не оставлять меня одного?
– Это нормально, Илия. Так поступали все наследники, – успокоил его Тристан.
– Я не наследник. Вспомни первые плакаты… Лицемерные популисты! Они дали всем ложные надежды и подписали их моим именем. Я и сам сыпал обещания горстями – чего стоит только мое заверение остаться с нашим полком. Не знаю, что хуже: что я поджал хвост, когда Лоретт взял меня на прицел, или что нет свидетелей моего позора, кроме тебя, герцога и капитана.
Он запустил пальцы в волосы, а потом спрятал лицо в ладони. Илия линчевал себя только при Тристане. А тот утешал, говорил, что сдержи он слово, лучше от этого никому бы не стало.
Неуместное заигрывание с народом привело к первым забастовкам. Но генерал Лоретт разогнал бунтовщиков. Кто-то посчитал, что он поступил мягко и его слабость дала нежелательные плоды. В столице начались первые демонстрации. Герцог отбыл подавлять волнения. Было бы не критично, но бастовал оружейный завод. На Старом фронте стало недоставать патронов, основные поставки отправляли на Север. Дошло до того, что солдатам выдавали патроны прямо перед дежурством и вылазками.
Удивительно, но тыл и фронт запевали всегда в унисон. Стоило одному начать фальшивить, как второй тянул мелодию вкривь. Солдаты задирали младших офицеров, драгуны и асы обосновались вместе даже в столовой, не говоря уже о местах для отдыха. В Кампани прибыло подкрепление «черных мундиров» – военной жандармерии. Илия, как мог, старался сглаживать углы: откликался на жалобы, передавал просьбы, спускал с рук колкости. Лучше не становилось. Но падение морали и рост разобщенности он предотвращал. Хотя иногда его духа миротворца все же не хватало.
В один из спокойных вечеров преемник и пальеры сидели в бывшем ресторане отеля «Поталь», куда расквартировали командование, эскадрон Илии и авиаторов. Кампани была не просто деревушкой – поблизости находился курорт с минеральными водами. Поэтому приличных заведений здесь было достаточно до того момента, как это уютное место попало в прифронтовую полосу. Сейчас ресторан отеля отвели под гостиную. В окрестностях продолжили свою работу одна таверна и одна сомнительная забегаловка, куда никто из командования не заглядывал.
В ресторане, неподалеку от опустевшего бара, осталось великолепное старое фортепиано «Беллатриче». Звучание его было превосходным, только соль второй октавы иногда думала, что она соль диез. Под лаковой крышкой хранились отзвуки богемных салонов тетушек и утренних этюдов младших сестриц – как далеко они остались со своими хлопотами! Иногда постояльцы «Потали» на нем играли. Часто музицировал Илия, хотя каждое выступление предварял извинениями за свой отвратительный навык пианиста. Последний месяц из-за затишья на Старом фронте, наступления на Новом и волнений в тылу верховное командование и часть старших офицеров отбыли. Поэтому молодые ребята позволяли себе играть на почтенном фортепиано не самые почтенные композиции. Впрочем, иные шалости не допускались. В голове каждого засело осознание, в каком положении находится и маленькая Кампани, и большой Эскалот. А еще соседство с пальерами воспитывало даже заядлых кутил. Илия аккомпанировал, а Гаро и несколько парней пели романс:
– Горох, рассыпанный на ее платье,
Рябил у меня в глазах.
Мне было нужно чертить на карте
Планы на важный день.
Она суетливо поставила чашку
На линию где-то в горах.
Потом сказала, что ужин вчерашний,
И ужинать стало лень.
Двери распахнулись, в ресторан вошел Оркелуз. От него пахнуло морозом через весь зал. Он беспардонно стряс снег с шинели на ковровую дорожку и повесил фуражку на крючке у