– И у меня нет лекарства. Мне жаль, дорогой, мне так жаль…
– Но я не умираю. И я не болен, – решительно заявил Илия. – Зря я приехал.
Не хотелось хлопать дверьми, собирать в ночи вещи, будить Тристана и сбегать. Дома не должно быть так плохо, чтобы сыновья подумывали отбывать первым поездом на войну. Восемнадцать лет – прекрасный возраст, чтобы сесть на «Рэнк Фрэнк» и уехать, не оставив записки. Роскошь бунта для тех, у кого много времени. Но вдруг у Илии его совсем не оставалось?
Антракт
На улице играл струнный квинтет. Пять музыканток были одеты в мужские концертные костюмы-тройки и фетровые котелки. Привычная картина в тылу: вокруг значительно больше женщин, нежели мужчин. Илию неприятно поражал этот неестественный перевес. Хотя в отпуске он сам чаще встречался с высокопоставленными лицами, подавляющая часть которых были мужчинами, учительницы, продавщицы, экскурсоводы, распорядительницы в кафе и кинотеатрах, машинистки, служащие банка, заводские рабочие – почти все они были женщины.
Илия рос в мире, где его ровесники не знали такой беды. Девушкам всегда находились партнеры для танцев, а шкафы перед раздевалками были поделены поровну между мальчиками и девочками. Правда, когда потребовалось найти гувернера для Илии, это представилось возможным только благодаря рекомендациям друзей министра, и тот учитель оказался молодым. В поколении старше сорока было гораздо больше женщин.
Сейчас, когда Илию почти обманом бывшая преподавательница затащила на вечер встречи выпускников буквально на час, он увидел реальность, настигшую вчерашних школьников. Парней не было. Не явился никто, кроме Илии, и не оттого, что им не нравились сентиментальные мероприятия, а потому, что все они находились на фронте или их уже не было в живых. Илия спросил Стефани, где Роб. Она назвала городок на Новом фронте, поведала, что они поженились в его единственный отпуск, и погладила свой округлившийся живот. Илия сердечно поздравил ее. Рука Стефани с мозолями на верхних фалангах и не отмывающимися чернилами под ногтями, лежащая поверх рассыпанных в мелком узоре маргариток на бежевом платье, показалась далеким маяком простой неприхотливой жизни, мимо которой проплывал Илия. Он мог только взглянуть на свет вдалеке и продолжить свой путь, отягощенный бурями и штормами. «Напиши ему, я поздравляю вас!»
Он сбежал со спонтанного девичника, протиснулся сквозь жернова шуршащих друг о друга юбок в медленных танцах, честно сославшись на съемки у мадам Поузи. Экстравагантная режиссер была самой знаменитой из кинематографистов на всем Абсолюте. От нее пахло тяжелыми духами, крепкими сигаретами и театральным закулисьем. Мадам была одновременно царственной и угловатой. Даже фасоны одежды стремились сохранить и приумножить выразительную геометрию ее фигуры. Грубоватые мещане не любили ее богемный шлейф струящихся тканей и элегантных скандалов настолько же, насколько боготворили ее шедевры. Илия не удивился тому, что биографический фильм о преемнике поручили ее команде.
– Илия Гавел, – пропела она по слогам. – Что же мне с тобой делать?
Она оценивающе рассматривала каждую часть его образа, иногда бесцеремонно одергивая хлястик его ремня или лацканы.
– Министр культуры и просвещения настоятельно подсовывал мне сценарий со взятием окопного городка и… ну, вроде подвигом.
– Фу. Бездарно, – оценила она и поджала губы. – Нет. Людей уже тошнит от войны. Покажем тебя живым человеком.
– Ясно. А как это?
Она делано засмеялась и рассеяла табачный дым перед багряным контуром губ.
– Какой материал! Лепи – не хочу! Да и фактура превосходная. Ладно! Мой драматург пришлет тебе текст вечером. Прочти. И приезжай по указанному на последнем листе адресу завтра к обеду вместе с невестой, моншер, – она затушила сигарету и пошла в сторону выхода.
Еле сдержавшись, чтобы не закашляться, Илия переспросил:
– С Гислен?
– Да, если ты, конечно, не поменял избранницу, ничего нам не сказав, – бросила она, даже не обернувшись.
Наутро шофер привез пару по адресу Лореттов. Сценарий возвращал их в день знакомства. Гислен до дрожи переживала и твердила, что не готова становиться киноактрисой. Илия успокаивал ее тем, что фильм будет документальным. Маленькие розовые бриллианты поблескивали в ее сережках, бросая солнечные точки на скулу по соседству. В перерыве между съемками она надевала шляпу с большими полями, хотя спустя несколько часов ее нос и щеки успели покрыться загаром в тон камешкам в ушах. Мадам Поузи велела снимать их проходку от крыльца усадьбы и вдоль садовых тропинок. А в лабиринте из живой изгороди нашлась равномерная тень, где Илия и Гислен давали интервью.
– Каковы ваши планы? Естественно, те, что вы можете раскрыть, – озвучил вопрос журналист.
Илия задумался на мгновение и тут же ответил:
– Наверно, такие же, как у всех солдат – вернуться.
– О, это трогательно. Но как же ваша особая миссия? Вы можете что-то рассказать об этом?
– Это часть плана. – Илия задумчиво закусил щеку изнутри, и от этого его лицо напомнило древний памятник. – Я точно не смогу вернуться, если не сделаю все, что должен сделать.
– Чудо поднявшегося в атаку заброшенного танка «Ужас»…
– Без комментариев, – отрезал Илия вежливо, но беспрекословно.
Когда они закончили съемку очередного кадра, где Гислен перечитывает письма Илии с фронта, мадам Поузи громко хлопнула в ладоши, ознаменовав удачный дубль.
– Прекрасно! Снято. Теперь сцена поцелуя: снимаем у фонтана.
И съемочная команда засуетилась, перетаскивая аппаратуру к указанному месту.
– Простите, чьего поцелуя? – спросил Илия, покрутив пальцем в воздухе, словно ища претендентов на исполнение режиссерской задачи.
Мадам Поузи посмотрела на него, как на ребенка, задающего совершенно глупые вопросы с очевидными ответами.
– Полагаю, что вашего с Гислен. Хотя если у вас есть коррективы… – она моментально отвернулась, давая понять, что никаких возражений она не услышит.
Илия взглянул на Гислен. Она полыхала от смущения и умоляла всем видом: «Пожалуйста, только не это!»
– Да! О коррективах: я бы не хотел…
– Целовать свою невесту? – резко развернулась она, и Илия едва не врезался в ее выставленную руку с мундштуком.
– Да. Нет! В смысле не на камеру.
– Вы так мило стесняетесь, моншер, – она оглядела его с ног до головы, а потом бросила взгляд на Гислен. – Вам не стоит быть таким замкнутым. Народ давно не видел молодость и надежду во дворце. Расскажите им о любви.
– А можно рассказать ртом? – настаивал Илия.
Режиссер усмехнулась, и он мгновенно осознал, что попросил.
– Я имею в виду словами. Обойдемся без пошлости?
В ответ она закатила глаза, а ее подчиненные, невзирая на спор, установили все необходимое на площадке у фонтана.
– Вперед! Встаньте оба здесь, – она указала опустевшим мундштуком на деревянный крестик, брошенный на нужную точку. – Поживее, сейчас будет отличное солнце! Нельзя упустить такой свет! Давайте, Илия, я не должна вас уговаривать. Да, обязательно. Если не хотите, чтобы вас заклеймили сведенными вопреки желанию аристократами.
Илия поглядывал на Гислен. Она нервно выдыхала, а жар ее кожи – не то от спонтанного загара, но скорее от вопиющего предложения, можно было почувствовать, стоя рядом. «Мотор!», и Илия скромно коснулся ее губ. Они отстранились через мгновение. Пролетело четыре одинаково неугодных дубля, солнце порыжело.
– Истина мне свидетель, здесь нет ничего от любви! – бушевала режиссер. – Мы упускаем закат. Вы что, не умеете целоваться?
Илия возразил. Мадам Поузи уверенными шагами подошла к статуе возле фонтана, провела рукой в перчатке по мраморным губам – то ли протирала от пыли, то ли флиртовала с камнем. Она потянулась к неподвижному мужскому лицу и горячо поцеловала. Гислен зарделась и опустила глаза, Илия свои, напротив, вскинул, вперившись в акацию. Когда мадам Поузи отпрянула, на мраморе остался отпечаток ее помады.
– Мне нужно это, – она указала на алый след.
– Мадам, но это очень фривольно! – возразил Илия.
– Вы же обручены, – пожала плечами режиссер. – Я сейчас сама ее поцелую, если ты не можешь.
– Нет! – Илия выступил вперед Гислен, словно бы загораживая от беспринципной мадам Поузи, но запоздало понял, что режиссер просто глумилась над их стеснительностью. – Поймите, так не положено. Мы не актеры. Подобный избыток чувств может вызвать осуждение… в наших кругах.
– А их недостаток – в кругах иных. Выбирайте: недовольство меньшинства или большинства.
Она была права. Возможно, Гислен не знала людей так, как Илия, переживший эти три года. Но он должен был принимать решение не один, поэтому спросил тихо и ненастойчиво:
– Гислен, ты не против?
Ее шея покраснела даже через слой пудры. Илия заметил, что девушка покрывалась пятнами, когда нервничала. Но Гислен судорожно помотала головой, выражая согласие. Илия попросил всех, кроме оператора и режиссера, отвернуться. Он прикрыл ее лицо ладонью, словно пряча от назойливого взгляда мадам Поузи, контролирующей столь интимный процесс, и сам постарался забыть о том, что есть две пары глаз и объектив в свидетелях. Он целовал ее с тем же напором, как в алькове, когда сделал ей неуклюжее предложение под покровом непроглядной бархатной шторы. Кожи Илии коснулась прохлада ветра и внезапной тени далеких деревьев – солнце скрылось за кронами. А когда он услышал «стоп! снято!», мимолетно задел губами ее алеющую щеку. Под нахлынувшими едва ли знакомыми ощущениями, он уверенно перехватил ладонь Гислен и потащил ее за собой. Они выбежали из кадра, из сада, из-под взора нескольких человек, которые пытались преследовать их какое-то время. Илия повел ее через задний двор, рассекая развешенное белье на веревках, и вбежал в усадьбу через вход для прислуги. Убедившись, что они остались наедине, он зажал Гислен между собой и деревянным стеллажом. Он оставлял поцелуи на ее веках, ключицах, запястьях и растрепавшихся волосах, а Гислен, поначалу протестовавшая в страхе быть замеченными, улыбалась, и, в конце концов, прильнула к нему сама.