– Я лишь забочусь о ближних, – возразил он.
– Неужели? – прыснула Анна.
Графиня знала, что упрекает его несправедливо, но ужас от событий этой ночи терзал ей душу. И кто-то должен был понести вину за то, что Иммануэля – ее Иммануэля! – так страшно изувечили.
За дверью, ведущей в палаты, кто-то завопил от боли. Это был не голос Иммануэля, и тем не менее Анна почувствовала, как руки пронзают ледяные иглы.
– Я останусь здесь и буду ухаживать за своим спутником, пока он не поправится, – сказала она. – Тогда вашему драгоценному замку ничего не грозит.
Дюма потер нос ладонью.
– Хотя бы позвольте мне отвезти вас домой. Разумеется, в вашей карете.
Анна посмотрела на пол и пробежалась взглядом по трещине на черно-белой плитке. Домой? У нее нет денег даже на номер в отеле.
– Благодарю, но я подожду здесь. Идите домой, месье! – ответила она.
Дюма полез в карман жилета и вытащил отливающую серебром баночку. Он отвинтил крышку, сунул туда пальцы и принялся поочередно подносить их к ноздрям. Каждый раз он с шумом втягивал воздух. Когда писатель убрал баночку обратно, его пухлые щеки покраснели, а глаза наполнились слезами. Он моргнул.
– Мадам, – сказал он, – я узнаю людей, попавших в беду, по запаху. А вы источаете аромат отчаяния, точно так же, как священник – аромат ладана, а повар – жареного жира. Соглашайтесь! Вы можете переночевать в западном крыле замка. Утром мы вместе поедем в больницу и проведаем вашего Иммануэля. Однако мое мастерство кучера еще требует практики. Прошу не судить меня строго.
Анна отбросила назад пряди волос. Она не могла перестать думать о текстах этого мужчины, которые кишели сластолюбцами и женщинами, забеременевшими не по своей воле. Однако в комнату ожидания постепенно заползал холод ночи. Графиня натянула на плечи пальто.
– Нет, – решительно сказала она. – Я останусь здесь. Если вас и вправду беспокоит мое самочувствие, принесите теплое одеяло.
Анну разбудил какой-то звон. Что-то с грохотом упало на пол. Она открыла глаза. Перед ее ногами прокатилась маленькая латунная ваза. Сосуд стоял у подножия распятия и, видимо, упал, потому что Анна во сне задела его головой.
За маленькими окнами зала ожидания светло-серым поблескивало утро. Тусклого света, падавшего через стекла, было достаточно, чтобы разглядеть фигуру, развалившуюся на стуле напротив. Дюма. У его ног лежало его пальто. Наверное, он пытался им накрыться.
Этот пачкун[42] спал. После их пререканий он принес ей три одеяла. Потом он снова ушел и вскоре вернулся с миской дымящегося супа и куском хлеба. Сам он есть отказался и оставил все Анне. С теплым бульоном в животе графиня быстро провалилась в сон. Наверное, Дюма, заснул позже.
Этот мужчина был загадкой. Он писал романы об осквернителях трупов и насильниках. А потом отдал замок, чтобы помочь жертве несчастного случая, которую он даже не знал.
Анна изучающе разглядывала спящего. В копне кудрявых волос уже начали преобладать седые пряди. Лицо было безмятежным, глаза крепко сомкнуты. В усах висели крошки нюхательного табака.
Дюма поднял веки. У него на глазах все еще лежала тонкая пелена сна. Затем он выпрямился, разгладил сюртук и поднял пальто с пола.
Анна откинула одеяла. Не успела она толком вдохнуть, как тепло, накопленное ее телом, разом улетучилось. Анна решила просто не обращать внимания на холод.
Дюма медленно пробормотал «Бонжур». Всеми пальцами он почесал шевелюру, а потом надел пальто.
– Я вынужден откланяться, – сказал он. – Этот Леметр увел у меня приличную сумму, и я этого так не оставлю. Пока я ищу его, двери моего замка для вас открыты.
Леметр! Анна вцепилась в край одеяла, лежавшего у нее на коленях. Все беды, свалившиеся на нее ночью, оттеснили самого виновника на задний план. Ее переполняло беспокойство за Иммануэля, и для мыслей о мести уже не оставалось места.
Дверь в больничную палату распахнулась. Створки хлопнули о стену. В проеме появился доктор Лассайи. В левой руке он держал свернутую газету.
– Дюма! – воскликнул доктор.
Он подбежал к писателю.
– Доброе утро, – ответил Дюма. – Видимо, вам спалось еще хуже, чем бедным гостям вашего неуютного зала ожидания.
– Вы немедленно покинете эту больницу, – потребовал Лассейи. – Или я вызываю жандармерию.
Дюма наклонил голову и попытался разобрать буквы на газете.
– Вы читаете «Мушкетера». Это честь для меня. Вам не понравился сегодняшний выпуск?
– Вы наглый лжец, Дюма. Как вы смеете оскорблять нашего председателя? Он потомок Бонапарта! Вы что, забыли это, когда размахивали своим грязным пером?
Поначалу Анну испугали ледяные как сосульки слова доктора. Но теперь она почувствовала к нему определенную симпатию. Наконец кто-то объединился с ней против этого пачкуна.
Впрочем, надо признать: у пачкуна есть сердце. Но все-таки он был и остается врагом литературы и человеческого духа.
Дюма вырвал газету из рук врача.
– Я не пишу о председателях, – сказал он скорее самому себе и развернул издание.
– Трус! – закричал врач. – Теперь вы даже не хотите отвечать за свои слова. И прячетесь в моем госпитале, потому что вас давно разыскивает полиция. Убирайтесь! Я не хочу, чтобы мой дом осквернял враг республики.
Доктор повернулся к Дюма спиной и снова исчез в больничной палате. Двери за Лассайи сомкнулись, как воды Красного моря после исхода израильтян.
Анна наблюдала, как Дюма изучает газету. Пока он читал, его губы беззвучно произносили слова. Писатель состроил кислую мину.
– Вот видите? – сказала Анна. – Не все ваши читатели в восторге от вашего стиля. Но вы все еще можете одуматься, месье.
Дюма опустил газету и уставился на распятие.
– Да если бы дело было в моем стиле! Эту статью писал не я. – Он протянул ей номер. – Вы только почитайте!
Анна взяла газету. От каждого прикосновения на бумаге появлялись изломы и сгибы. Наверху страницы ее приветствовал уже знакомый рисунок мужчины в историческом костюме. Под ним буквами размером с большой палец красовалась надпись:
Конец нашей республики.
Луи Наполеон планирует государственный переворот Его секретные планы раскрыты.
Дюма мерил комнату шагами.
– Мне конец, – повторял он снова и снова.
– Тихо, – прошипела Анна. – Дайте мне прочитать.
Шрифт был мелким, а печатная краска растекалась по волокнам бумаги. Анна сняла очки. Поскольку тряпочки у нее с собой не было, она осторожно протерла стекла о пальто. Анна изогнула оправу и снова зажала дужки за ушами. Так-то лучше.
«Как сообщил издателю этой газеты хорошо информированный источник, Луи Наполеон – в настоящее время председатель нашего парламента – замышляет государственный переворот. Через несколько дней он намерен распустить Национальное собрание, лишить власти депутатов и провозгласить себя императором. Дабы заручиться поддержкой народа, узурпатор собирается заявить, что так он отнимает право голоса у трехсот депутатов и возвращает его простым людям. Но это просто надувательство! Никаких выборов не будет. Луи Наполеон хочет стать императором. А какой народ хоть раз выбирал императора? Парижане! Французы! Не допустите этой наглости! Не дайте повергнуть в прах идеи нашей великой революции! На баррикады!»
Подпись под памфлетом гласила: Александр Дюма, голос Франции.
– Это вступление к новому роману? – спросила Анна.
– Я этого не писал. Поймите! – воскликнул он. Отчаяние в его словах сбило Анну с толку.
– Но внизу ваше имя. И это ваша газета.
– За этим наверняка стоит один из моих наемных писателей. Мне сейчас же нужно в замок. Я должен осмотреть «фабрику романов».
Анна вспомнила слова врача, назвавшего Дюма трусом, писателем, не отвечавшим за слова, выведенные его собственным дерзким пером.
С другой стороны, страх в его голосе казался настоящим.
Дюма бросился к выходу.
– Подождите! – крикнула Анна. – Я с вами.
Глава 17. Париж, Опиталь де ла Шарите, декабрь 1851 года
Во дворе госпиталя стояла карета. Кто-то привязал к шее лошади мешок с овсом. Животное все еще было встревоженным. Дюма отцепил торбу от упряжи.
– Подождите меня! – крикнула Анна.
Монахиня открыла ей дверь. Анна выехала во внутренний двор. На брусчатку падал свет утреннего солнца.
Дюма потянул торбу. Лошадь недовольно мотнула головой и фыркнула в мешок из грубого полотна. Наконец он развязался. Дюма опустил его на землю и уже хотел взобраться на козлы.
– Месье Дюма! – снова крикнула Анна. Она почувствовала, как внутри поднимается негодование. – Сначала вы предлагаете мне помощь, а потом решаете улизнуть.
Писатель остановился на приступке.
– Это было вчера вечером. Теперь помощь нужна мне самому.
– А я вам ее предлагаю, – крикнула Анна.
Дюма забрался выше и, охнув, опустился на козлы. Он отвязал кожаные поводья, обмотанные вокруг колышка.
Этот человек еще хуже, чем можно было подумать по его романам! Анна изо всех сил толкнула колеса инвалидной коляски. В два рывка она добралась до кареты и схватилась за железные распорки козел. Сейчас станет ясно, что из себя представляет Дюма на самом деле.
– Трогайте! – тяжело дыша, крикнула Анна. – Но я крепко держусь.
Мысленно она уже видела, как ее протащили через двор и ударили об одну из колонн ворот.
Дюма посмотрел на нее. Он открыл было рот, но тут же снова его закрыл.
– Так и быть, я возьму вас с собой, графиня. Но вы должны быть готовы к одному. Я использую сцену с вами в одном из своих романов.
Вскоре Анна оказалась на козлах кареты. Инвалидное кресло Дюма привязал к откидной полке для багажа широкими кожаными ремнями. Одноконный экипаж тронулся.
Париж уже проснулся. На тротуарах толпились пешеходы. Часы колокольни спотыкались об утренний звон. Улицы заполонили грузовые тележки, которые с раздражающей неторопливостью направлялись к цели.