allegro furioso[66].
– Немедленно прекратите! Иначе вас ждет военно-полевой суд! – заорал мужчина в красной одежде.
От него пахло крепким алкоголем.
В душе Александр перепугался, но виду не подал. Он научился обезоруживать других улыбкой. Хотя лучше всего это получалось с женщинами.
Он протянул руку рассвирепевшему мужчине.
– Меня зовут Дюма, – сказал он. – Александр Дюма. Писатель.
– Я знаю, кто вы! – рявкнул человек в парике. – Правда, я бы никогда не подумал, что вы темнокожий.
– А я бы никогда не поверил, что позволю себя оскорбить простому британцу. – Он отдернул руку. – Будь мы на свободе, я бы вызвал вас на дуэль.
Англичанин надменно улыбнулся и сложил руки на животе. Затем он представился как лорд-судья Джонатан Дигби, председательствующий судья Отделения королевской скамьи Высокого суда. Также мужчина сообщил Александру, что возглавляет Апелляционный суд. После судья протянул Дюма газету.
– Вы поплатитесь за эту пачкотню! Но сперва расскажите: как вы умудряетесь распространять эту гадость, сидя в камере в Ньюгейте? У нашей тюрьмы безупречная репутация, и нам нельзя ее потерять! Как вы передаете свои строки?
Развернув газету, Александр увидел номер «Мушкетера». Сначала он подумал, что это старый экземпляр. Но заголовка, гласившего «Англия угрожает Франции войной», он не припоминал. Затем писатель заметил дату, стоявшую сверху, прямо под виньеткой с изображением мушкетера. 11 декабря 1851 года. Газета вышла меньше четырех дней назад!
– Но этого не может быть, – сказал он, глядя в газету.
Он не удивился бы, если бы бумага растворилась в воздухе, а лорд-судья оказался бы шутником и, прыснув со смеху, хлопнул бы его по плечу. Однако газета злорадно хрустела в его вспотевших руках, а буквы красовались в бездонной черноте ночного кошмара.
Лорд-судья Дигби все еще осыпал Дюма ругательствами, но Александр его почти не слышал. Он пробежал глазами первую страницу, пытаясь отыскать указание на издателя, но повсюду находил лишь собственное имя: Александр Дюма. Подписываться под статьей, которую сочинили не вы, – катастрофа, даже если в тексте обсуждается лишь новая пьеса «Комеди Франсез»[67]. Но анонимный автор, называвшийся именем Александра, писал далеко не о комедиях, а о международной политике.
– Даже не притворяйтесь, что вам сначала надо прочитать эти тексты. Я вижу вас насквозь!
Лорд-судья Дигби хотел было вырвать газету из рук Александра, однако тот, быстро повернувшись, скользнул в угол камеры и опрокинул жестяное ведро. Между ним и Дигби растеклась лужа фекалий. Теперь в камере пахло еще хуже, но зато испражнения удерживали лорда-судью на расстоянии.
Пока Дигби звал охранника, Александр изучал написанное в своей газете. Статья на передовице прославляла Луи Наполеона как нового императора. Александр ударил по листу кистью руки. Любому, хоть немного его знавшему, было известно, что он никогда не был приверженцем монархии. Он никогда бы не написал такого памфлета. Однако мужчину в парике взволновал явно не этот текст.
Александр продолжал разглядывать страницу. Обычные объявления: мужская туалетная вода и сорта сигар. Среди них Дюма заметил новое изобретение – сигареты, дешевые табачные изделия, которые рабочие набивали из обрезков от сигар. Поговаривали, что эти остатки сметали с пола, из-за чего в табачную смесь попадал сор. Александр никогда бы не допустил, чтобы в его газете поместили объявление о таком негожем товаре. Но даже из-за такого к нему вряд ли пришел бы лорд-судья.
Нужную статью Александр нашел внизу страницы. Как правило, там печаталась очередная часть романа. Так должно было быть и здесь. Но Александр давно выдохся. Глав, которые могли бы опубликовать в «Мушкетере», уже не осталось. Сумел бы самозванец написать роман в стиле Дюма, где мысли бы летали, а буквы живо разбегались по бумаге? Нет, такого быть не могло.
Что за текст поместили на этом месте?
Александр с любопытством склонился над газетой. Он слышал, как кто-то, ругаясь по-английски, гремел шваброй и совком. Дигби выражал неудовольствие, но совсем не по-британски.
В газете была первая часть романа под названием «Дневник королевы». Автор уверял, что читателей ждут скандалы и разоблачения. Пока что все казалось достоверным. Такой текст вполне мог выйти и из-под его пера.
Автор – пусть Бог его покарает! – в самом начале обещал, что все, о чем он поведает читателям, соответствует истине. К нему в руки попали дневники королевы Виктории, и по зрелом размышлении он решил опубликовать их содержание. В следующих номерах читатели «Мушкетера» узнают самые сокровенные тайны английского королевского дома.
Александр лихорадочно читал дальше. Уже в первом предложении юная Виктория стояла перед зеркалом в ночной сорочке, рассматривая свое тело.
Газету вырвали из рук Александра.
– Грязь и ложь, – напустился на Дюма лорд-судья Дигби. – Над вами смеется вся Франция. За оскорбление нашей королевы я мог бы приказать убить вас прямо здесь.
Надзиратель вытер лужу и отправил нечистоты обратно в ведро. Схватившись за ручку двери, он спросил Дигби:
– Все хорошо, сэр? Вы уверены, что я могу оставить вашу светлость наедине с этим французом?
Дигби отослал мужчину, сказав, что бояться нужно не лорду-судье, а заключенному. Когда дверь камеры закрылась, Дигби скомкал газету. Издание отчасти исчезло у него в руке, превратившись в пожелтевший букет из бумаги.
– Отвечайте! – потребовал Дигби, и его брови оползнем опустились на переносицу. – Откуда у вас дневники ее величества? Где вы их прячете?
Выходит, дневники действительно существовали! Написанное – правда? Даже будучи выдумкой, эти строки обладали бы взрывной политической силой. Но раз дневники были подлинными, скандал неминуем! Автор статьи порочил трон. Теперь Александр осознал всю значимость публикации. Британскую монархиню высмеяли. На дипломатической арене ее и так еще не воспринимали всерьез. Королевский дом был ослаблен, и поэтому у самой страны дела шли скверно. Текст из газеты пошатнул положение Англии еще сильнее. Франция, Россия, Пруссия, Австрия – все великие державы континента попытаются извлечь из этого выгоду. Александр жадно ловил ртом воздух. Вероятно, в Вене, Берлине и Санкт-Петербурге на картах уже расставляли оловянных солдатиков. А обвиняли во всем его, якобы автора этих строк.
– Это писал не я, – заверил Александр. – Да и как бы мне это удалось? Вам отлично известно, месье Светлость, что я сижу в тюремной камере. – Он указал на голые стены. – Никакого печатного станка здесь нет и в помине, n’est-ce pas?[68]
Дигби подошел к деревянным нарам. Он наклонился и ощупал нижнюю часть койки. Ничего не найдя, мужчина сорвал одеяло из запачканной льняной ткани.
– Что это у нас здесь?
Лорд-судья подобрал карандаш, зажав его между большим и указательным пальцами. Кончик торчал в воздухе, как волшебная палочка. В каком-то смысле он ей и был. «Да только эта палочка превратит меня не в принца, а в жабу», – подумал Александр.
– Вот чем вы писали статьи. А потом выбрасывали свои враки в окно, где бумаги подбирал посредник и доставлял в Париж. Сознавайтесь, африканец!
– Мой отец родился на Гаити, – ответил Александр. – Это Карибы. А сознаться я могу лишь в одном – я удивлен. Мне и самому хотелось бы знать, как мое имя очутилось под этими статьями.
Он почувствовал, как в нем нарастает отчаяние. Как убедить лорда-судью в своей невиновности? Дюма же просто француз. А здесь на карту поставлена честь Англии.
Дигби поднес руку к подбородку.
– Одного карандаша мало. У вас должен быть помощник.
И тут с улицы вновь донеслась музыка.
«Розы сияют в Пикардии,
В тишине серебристой росы…»
За стенами тюрьмы опять заиграла шарманка. Лорд-судья Дигби подобрал полы робы и взобрался на табуретку, раньше служившей Александру наблюдательным пунктом. На этот раз чугунные прутья сжимали цепкие пальцы закона. Александр решил использовать эту сцену в будущем романе – если он когда-нибудь его напишет.
– Вот он, шпион! – прокричал Дигби, прервав мелодию. – Так вот как вы все проворачиваете. Шарманка начинает играть – это ваш сигнал. Вы выбрасываете статьи из окна, а он делает все необходимое, чтобы выставить Англию и Ее Величество на посмешище всему миру.
С поразительной ловкостью судья спрыгнул с табуретки. Полы его робы развевались, как красная тряпка на корриде.
– Вот вы и попались, негодяй! – Он указал на койку. – Теперь с этой роскошью покончено. Вы будете жить в подвале. Без света, кровати, бумаги и карандашей. Если захотите – можете размазывать свои жалкие мысли по стенам испражнениями. Вот и посмотрим, кто заглянет к вам в гости, чтобы прочитать вашу писанину.
Глава 27. Лондон, дом Джошуа Итана Банистера, декабрь 1851 года
«Как удивителен был этот вечер! Мой любимый, милый Альберт сидел на скамеечке рядом со мной, и его любовь и расположение пробудили во мне небесную любовь и блаженство, о которых раньше я не смела и мечтать. Он заключил меня в объятия, и мы целовались снова и снова! Ах, это был самый счастливый день в моей жизни!»
Клянусь разбросанным телом Осириса! Какая сентиментальность, какой китч! Леметр провел рукой по потному лицу, и на ней остались следы от косметики. Он раздраженно вытер их носовым платком. Магнетизёр сидел за бюро в гостиной своего дома, расположенного в районе Лондона Белгравия. Джошуа Итан Банистер, один из его зажиточных пациентов, подарил ему жилье в благодарность за исцеление жены. Разумеется, дама не выздоровела, а просто в это поверила. Но не все ли равно?
Зато роскошная обстановка дома была подлинной. На потолках во всех комнатах выступала лепнина. На стенах и коврах вились цветочные узоры. Мебель была обита кашемиром, а тонкие ножки стульев изящно изгибались. В каждом углу золотой лак сливался с оттенками зеленого, и это сочетание приятно ласкало глаз. Все было тщательно подобрано и идеально подходило друг к другу.