– Мне нечем вас отблагодарить, – пробормотал доктор Бейли, с восхищением глядя на оружие, как на рождественского гуся.
Анна поехала назад и, описав изящную дугу, снова направила инвалидное кресло на другую сторону улицы.
– Ошибаетесь, есть! – крикнула она, уезжая по дороге в центр города.
Анна катилась по улице и расспрашивала прохожих, пытаясь разыскать Флит-стрит. Александр сказал, что на этой улице продают больше всего газет.
И в самом деле: газетные киоски выстроились прямо друг за другом. Между палатками стояли юноши и размахивали свежими номерами, выкрикивая, какую удивительную новость можно было вычитать у них в газете. В них писали о тайных затратах на Хрустальный дворец, скандальных картинах прерафаэлитов и о новейшем изобретении – телеграфах, самых быстрых почтовых перевозчиках в мире.
О дневниках королевы Виктории никто не кричал.
Анна остановилась перед одним из горлопанов. Продавцу газет на вид не было и пятнадцати. На его тощем теле болтался пиджак из коричневой ткани, а на голове был картуз.
Стоило только Анне остановиться, как мальчик уже размахивал газетой у нее перед лицом.
– Новый выпуск The Illustrated London News, мадам. Новости дня. Всего шесть пенсов[71].
Анне в нос ударил запах свежей типографской краски. – Я ищу что-нибудь о дневниках королевы Виктории, – сказала Анна. – У тебя в газете про них есть?
Глаза мальчика расширились. Он попытался улыбнуться.
– Я никогда о них не слышал, – пробормотал он. – А вот скандал вокруг стеклянного дворца – отличная история! А если леди желает узнать что-нибудь о королеве: во вчерашнем номере напечатана полная речь премьер-министра перед Палатой лордов. Там на двух страницах отмечают заслуги королевы.
Постепенно к его побледневшим щекам вернулась краска.
Анна поняла. О дневниках знали все. Но говорить о них никому не разрешалось. Если бы мальчик-газетчик распространял эту скандальную историю, ему наверняка бы грозила тюрьма.
– Наверное, мне рассказывали сказки, – сказала Анна.
– Не желаете ли купить новый номер The Illustrated London News?
Мальчик не отступал.
Анна нехотя достала несколько монет и положила их в его грязную руку.
– Я возьму газету, – сказала она.
Он протянул ей большой, но тонкий выпуск. Там, где дождь попал на бумагу, буквы расплылись.
– Спросите Поппи Робак, – сказал мальчик-газетчик. – Пятый киоск отсюда, вниз по улице вон туда. – Он показал вперед. – Говорят, она разбирается в сказках.
Анна подняла глаза. Мальчик улыбнулся ей и на прощание приподнял картуз. Затем он снова принялся размахивать газетой и закричал:
– Скандальные картины прерафаэлитов. Столько кожи на холсте вы еще не видели.
Поппи Робак выглядела так, будто ее саму провернули через печатный станок. Она была молода; Анна решила, что ей около двадцати. Ее длинное лицо было усеяно родинками, а улыбка обнажала четыре оставшихся зуба.
– Подойдите-ка сюда, – позвала Поппи Анну, когда та сказала ей, чего хочет.
Анна проехала возле рыночной палатки, где лежали газеты и покоробленные от влаги книги. Поппи все еще проворно обслуживала господина в сером цилиндре. Затем она наклонилась к Анне. Запах ее дыхания напоминал аромат в камере Александра.
– Дневники королевы, – сказала Поппи Робак. – Все хотят их прочитать. Но продавать их запрещено. Это ведь ясно?
– Но у вас есть эти тексты? – прямо спросила Анна.
– Да, но это, конечно же, не настоящие дневники Ее Величества. – Ухмылка Поппи заслуживала места на выставке в Хрустальном дворце. – Сначала их опубликовали во французской газете. Но кто-то перевел их на английский. И теперь все в Лондоне передают эти тексты друг другу.
– Мне хватит и их, – сказала Анна. – Сколько вы за них просите?
Поппи огляделась по сторонам. Мимо газетного киоска прогуливалась пара. Немного подождав, Поппи прошептала:
– Один фунт за номер.
При этом она закатила глаза.
Анна купила три части. По совету Поппи Робак она спрятала бумаги в корзину сбоку от инвалидной коляски. Затем графиня подождала под крышей рыночной палатки, пока дождь не утих, и наконец отправилась обратно в «Элефант-Бьютт».
Когда она добралась до отеля, дождь превратился в снег. В вестибюле Анна избавилась от пелерины, капора и пледа, прикрывавшего ее ноги. Слуга из отеля взял вещи и отвез ее в комнату – единственную на первом этаже здания. Вдобавок, как заверил ее управляющий отелем, ее сьют был одним из немногих, где сохранились все окна. В ответ на удивленный взгляд Анны индиец объяснил, что сейчас почти везде в Лондоне их заделывали, потому что правительство повысило налог на окна. Управляющий рассказал, что в Англии домовладельцы платили восемь шиллингов[72] налога за двадцать окон. Поскольку у него в отеле окон было тридцать, проще всего было заделать одиннадцать из них. Правда, в комнатах стало темнее. Но зато не нужно было включать налоги в стоимость, и он мог предложить гостям максимальный комфорт по низким ценам.
Анна добавила, что зато в комнатах будет не так жарко, ведь английское солнце прямо-таки славится своей силой.
Индиец улыбнулся и поклонился в молчаливом согласии.
В своем сьюте Анна подошла к еще не заделанным окнам и вытащила страницы, которые продала ей Поппи Робак. Изначально тексты появились на свет в дневнике королевы Виктории. Теперь же они прошли долгий путь, претерпев несколько метаморфоз. Из Лондонского дворца строки попали в Париж, где их опубликовали в «Мушкетере», и, наконец, вернулись в Лондон, где их перевели обратно на английский и напечатали результат на несшитых листах. Если первоисточником и вправду была королева, в бумагах, которые Анна держала в руках, ничего королевского уже не осталось.
Достав из дорожной сумки носовой платок, графиня промокнула влажные места на бумаге, а затем поднесла текст поближе к лицу. Зимний день скупился на свет, ее память – на иностранные слова. Но постепенно Анна поняла каждое слово и осознала масштабы скандала, державшего Англию в напряжении, а Дюма – в тюрьме.
Во вторник мы с Альбертом объявили о нашей помолвке. Я предстала перед Государственным советом; руки мои дрожали. Альберт стоял рядом со мной. Я чувствовала, что в эти трудные минуты ему хотелось взять меня за руку. Я тоже хотела коснуться его. В то же время меня переполнял страх. Но страх – мощный стимулятор. В душе я уже представляла нашу брачную ночь. Мама посоветовала мне: когда эта минута наступит, просто ляг на спину, закрой глаза и подумай об Англии. Зачитывая наизусть роковые слова Государственному совету, я подумала: да, мама, я буду лежать на спине. Но глаза мои будут открыты, и Англия – последнее, о чем я буду думать в этот миг.
Анна опустила листок. Ее руки теперь дрожали так же, как у юной Виктории. Но ее волнение было вызвано не содержанием текста, а уверенностью в том, что эти слова написал не Александр Дюма.
Графиня изучала искусство литературы. Она без труда различила разные стили в этом тексте. Молодая королева перед Государственным советом – этот пассаж казался подлинным и, возможно, на самом деле был написан Викторией. Более того: кто из ее подданных мог знать, что королева должна официально объявить о помолвке перед политическим органом? Анна была уверена: эти слова принадлежали Виктории.
Затем поток текста переменился. Слишком уж внезапно рассказчик перескочил от сцены перед Государственным советом к матери королевы, а оттуда к фантазиям о брачной ночи. Было очевидно, что автор хотел поскорее перейти к делу, чтобы читатели не заскучали.
Однако у королевы, которая вела дневники, читателей не было.
Анна еще раз бегло просмотрела текст. Такие предложения часто появлялись в романах Дюма: крупно раскрашенная, изложенная в пламенной манере Рубенса проза. Здесь не хватало почти что всего: остроумия, стиля, слога, гладкости, идей и здравого смысла. Чего в тексте, напротив, было с лихвой, так это броскости и мишуры.
Анна вспомнила разговор, который они с Александром вели в поезде из Парижа в Брюссель. Съежившись, они вместе сидели в открытом вагоне. Ветер выл у них над головами, и они коротали неприятное время в пути за спорами о литературе. Анна упрекала Александра в том, что он исполнял не обязанности писателя, а трюки акробата. Она советовала ему не растрачивать талант, который у него, несомненно, был, на искажающие действительность исторические романы.
На это Дюма ответил: «Короли не знают, что без нас, писателей, они бы канули в Лету. Ни один человек бы не знал ничего об их жизни, правлении, поступках и планах, их мыслях и высказываниях, если бы мы не передавали их будущим поколениям».
Казалось, Александр был убежден в своих словах. Но, несмотря на все презрение, с которым Анна относилась к его произведениям, она была уверена, что эти так называемые королевские дневники написал не он. Как и его герои, Дюма был человеком импульса. Он любил, ненавидел, радовался и злился совершенно искренне. В какой-то момент он был дома, а порой этот самый момент выставлял его за дверь. Но Александр никогда бы не смог сплести заговор, охвативший всю Европу.
Это точно был не он.
Анна снова взглянула на памфлет у себя в руках.
Страх – мощный стимулятор.
Почему ее взгляд зацепился именно за эту фразу? В ней не было ритма. Она была пошлой. Но Анна уже читала ее раньше.
Нет, не так. Она не читала этих слов, а слышала их. И далеко не один раз.
Где же это было?
Она пригласила память к себе в гости. Но мысли замешкались на пороге. Анна откинулась назад. Ей было холодно. Она поправила волосы и затянула ленту капора потуже. Закрыв глаза, графиня глубоко вздохнула и отправилась на поиски места между сном и бодрствованием.
Страх – мощный стимулятор.
Открывшаяся дверь. Рука и голос, поприветствовавшие ее. Запах пихтовой смолы и бергамота. Неподвижное лицо Леметра.