– Вместе войдем, вместе и выйдем, – сказала леди Элис.
Анна потянулась к дверному молотку. Железное кольцо, свисавшее из львиного зева, было холодным на ощупь даже сквозь перчатки. Анна трижды сильно ударила им по воротам.
– Визиты к Дюма запрещены, – сказал лорд-судья Дигби.
В его служебном кабинете полуголодный огонь камина боролся с холодом. Потертый ковер на темных блестящих половицах во имя Юстиции протоптала тысяча тяжелых шагов. Рядом с громоздким письменным столом Дигби стояли полки с текстами законов. Книги на них были такими большими, что из них можно было бы соорудить пристройку для Ньюгейта. Наверху висел портрет пожилой женщины, судя по сходству с Дигби, – его матерью.
За столом поменьше лицом к стене сидел молодой человек и усердно писал в крошечной книжке. Его перо скрипело так, словно это копошились мыши.
– Но я ведь уже навещала месье Александра, – сказала Анна. – С тех пор не прошло и двух дней.
Лорд-судья поправил парик, который поспешно надел, завидев женщин.
– Ситуация изменилась, – сказал он, очевидно стараясь ответить как можно неопределенней.
У Анны зародились подозрения. Должно быть, в тюрьму приходили два жандарма из Парижа. Она пододвинула инвалидное кресло поближе к столу Дигби.
– Вы же не собираетесь выдать моего друга во Францию? – От мысли о том, что Александра увезут в Париж, где она больше не сможет ему помочь, у Анны внутри все похолодело. – Вы не можете этого допустить! – закричала она. – Нужно найти какой-то способ оставить его здесь.
Дигби выпятил нижнюю челюсть и провел рукой по щекам и подбородку, словно проверяя, удачно ли побрился. Тяжело вздохнув, он встал и вытащил из шкафа бутылку с жидкостью янтарного цвета. К непрерывному скрипу писчего пера примешался звон трех бокалов.
– Быть может, дамы пожелают выпить бренди, – сказал лорд-судья.
Не дожидаясь ответа, он на два пальца наполнил бокалы. Казалось, это придало Дигби мужества. Отдавать напиток посетительницам он не спешил. Сперва судья неожиданно обошел женщин, взмахнул бутылкой и заметил:
– По английским законам приговоренных к смерти разрешается посещать только один раз после оглашения приговора. А именно, за день до казни.
Он все еще стоял с открытым ртом, будто собираясь что-то добавить, но, видно, передумал, поставил бутылку и протянул бокал сначала Анне, а затем Элис.
Анна взяла бокал и с отвращением уставилась на его содержимое.
– Вы путаете моего друга с кем-то другим. Александр никого не убивал. Его обвиняют в краже. И даже это простое недоразумение.
– Путаница исключена, – сказал Дигби. – Я лично подписал приговор. Француза повесят. Не за кражу, а за государственную измену. Именно он опубликовал дневники королевы.
– Но он тут ни при чем.
Анна судорожно сжала бокал.
Лорд-судья склонил голову набок. Парик немного сполз.
– Вы не в том положении, чтобы подвергать сомнению решение королевского суда. Приговор вынесен. Я не смог бы помиловать этого бумагомарателя, даже если бы захотел. Это может сделать только королева.
Он залпом осушил бокал и наполнил его снова.
– Когда? – резко спросила Анна.
Дигби снова взмахнул бутылкой. Широкий рукав его красного халата развевался, а бренди плескался за стеклом.
– О, это зависит от Ее Величества. Если вы подадите прошение о помиловании сегодня…
– Когда приговор будет приведен в исполнение? – воскликнула Анна.
Ей было больно произносить эти слова.
Перо перестало скрипеть.
Лорд-судья поднял бровь.
– Через три дня.
Анна бешеным взглядом посмотрела на леди Элис.
– Мы не успеем, – сказала герцогиня.
– Согласен, – вмешался Дигби, не знавший, о чем говорят посетительницы, – времени для подачи прошения о помиловании осталось очень мало. Тем не менее вы можете попытаться. В таком случае стоит предпринять все возможное.
– Он прав, – сказала Анна Элис. – Мы должны следовать нашему плану. Нам нужно доставить Леметра во дворец. Нам нужно попасть в камеру к Александру.
Она ударила бокалом по ручке инвалидного кресла. Бренди выплеснулось и потекло по ее пальцам.
Леди Элис сморщила нос. Аристократка явно чувствовала себя оскорбленной.
– Я воздержусь от замечания о том, что мой супруг – герцог Вустерский, – сказала она, обращаясь к лорду-судье. – Но заверяю вас, что этот суд подвергнется тщательной проверке. Мой муж – член Палаты лордов. – Она набрала побольше воздуха. – Я все еще не могу в это поверить. В этих стенах герои с бокалами самовольно выносят смертные приговоры. Скажите мне, лорд-судья Дигби: вы выпиваете для храбрости, прежде чем отправить кого-нибудь на виселицу? Или вы празднуете, наслаждаясь бренди, когда приговор уже приведен в исполнение?
Дигби уставился на бутылку.
– Вы про это? Она даже не моя. Кто-то недавно ее принес. Это подарок за…
Он замолчал и поспешил убрать бутылку в шкаф. Затем он скрестил руки на груди.
– Приговор имеет законную силу, – проворчал лорд-судья. – А бренди я предлагаю только гостям.
Его взгляд предательски задержался на писаре, тщетно пытавшемся вернуться к работе.
– Отдайте мне бутылку! – Элис требовательно протянула руку. – А затем пустите нас к заключенному. Быть может, тогда я забуду о том, что видела в этом так называемом служебном кабинете.
– Смилуйтесь, – умолял шарманщик. – У вас нет сердца, месье?
Дрожащими руками уличный музыкант так крепко вцепился в инструмент, что органные трубы задребезжали.
Человек в темном плаще медленно поднял тяжелый молот над головой.
– Sacrebleu![84] – выругался Дюма, когда железный гвоздь выпал у него из пальцев.
Он пополз по полу камеры, пытаясь его нащупать. Этот гвоздь Александр стащил из тюремной мастерской. С тех пор все часы бодрствования он проводил, нацарапывая слова на стенах камеры. Он хотел записать все мысли, вертевшиеся в голове, пока она еще не угодила в петлю. Ему пришлось смириться с тем, что его разум занимает лишь покушение на уличного музыканта, а не роковые ночи королевы. Источником вдохновения была упрямая дама.
Две недели назад, стоя перед Розеттским камнем в Британском музее, Дюма размышлял о том, каких усилий стоило высечь на камне так много слов. Теперь он знал это сам.
Где же этот подлый гвоздь? Надо же ему было спрятаться именно сейчас – когда шарманщик должен был наконец замолчать! Руки Александра хлопали по полу. Его кольца щелкали, ударяясь о каменные плиты, еще не поросшие мхом. Ему нужно писать дальше, нужно писать, писать, писать. Только это его и спасало: лишь благодаря творчеству он еще не оцепенел от страха.
Дверь камеры со скрипом открылась, и по камере расползлась лужа света. Так вот он где! Дюма ударил по гвоздю ладонью и сжал железный карандаш в кулаке.
– К тебе посетители, – проворчал голос охранника.
Александр обернулся и прикрыл глаза от неожиданной яркости. В его поле зрения попало колесо инвалидной коляски. Графиня Анна! А он принимает посетителей на четвереньках! Писатель быстро вскочил и вытер грязь с колен.
– Александр, – сказал знакомый голос. – Я так рада, что вы здоровы. Я привела с собой подругу. Леди Элис, герцогиня Вустерская.
Навстречу ему протянулась узкая ладонь. Он взял руку и по старой привычке склонился над ней, но на этом остановился: ему не хотелось касаться веснушчатой кожи грязной бородой.
– Какая честь, – сказала посетительница. – Знаменитый Дюма. Именно так я вас и представляла.
Это что, шутка? Александр вежливо улыбнулся.
– Сейчас я совсем не похож на писателя: я больше напоминаю привидение, – сказал он, теребя остатки одежды. – Предвкушение казни не проходит даром для моего веса. Преступников здесь морят голодом, чтобы дешевые веревки не порвались, когда заключенных будут вешать. Быть может, тюремщики надеются, что я скончаюсь еще до казни.
– Если хорошая еда спасет вам жизнь, я распоряжусь, чтобы из королевской кухни принесли окорок откормленной свиньи. Повар у меня в должниках.
– Окорок? – спросил Дюма. – Тогда, пожалуйста, с хрустящей корочкой из черного хлеба.
– А к нему телячьи почки в сдобном тесте? – спросила дама.
– В завершение должна быть пирамида из выпечки, – сказал Александр. Он с трудом сглотнул слюнки. – Дамы пришли составить меню для прощальной трапезы?
– Наоборот, – сказала Анна. – Мы готовим пир. Так мы отпразднуем ваше освобождение.
Стоило ей договорить, как рот ее скривился. Графиня зажмурилась. Казалось, она пытается овладеть собой. Через мгновение ее руки метнулись вперед, схватили Александра за лацканы сюртука и притянули к себе.
Растроганный порывом чувств Дюма бросился в объятия Анны. Из-за инвалидной коляски ему пришлось наклониться. Но только обняв графиню, он почувствовал, как сильно ему не хватало близости другого человека, особенно женщины. По нему струилось тепло Анны. Ее запах ласкал его чувства. Края его самообладания разорвались. Писатель зарыдал. Он хотел, чтобы его не отпускали, хотел, чтобы кто-нибудь произнес его имя.
– Александр, – приглушенно произнес из-под его локтя голос Анны.
– Месье Дюма, – сказала другая посетительница. Хлопнула пробка. – Мы принесли отменное бренди. По рекомендации лорда-судьи Дигби. Выпейте немного. И слушайте внимательно. Нам нужно поговорить о мушкетерах.
Когда Анна и леди Элис закончили рассказ, бутылка опустела. Бренди смыло с Дюма все несчастья. Он почувствовал себя живым, глаза его заблестели. Пусть этот Дигби и феодальная окаменелость, но вкус на выпивку у него отменный.
Однако теперь леди забрала бутылку у Александра из рук и вставила пробку обратно в горлышко.
– Рассказывайте, что было с мушкетерами дальше. Месье Дюма, у нас есть всего три дня, чтобы уличить Леметра. Рассказывайте! От этого зависит ваша жизнь.
Дюма смотрел на леди Элис. Какая женщина! Ему нравилась надменность в ее голосе. И в ее поведении. Да и физически герцогиня была явно не обделена.