– Этот ветер, – ответила Анна и, принюхавшись, задрала маленький носик, – дует с севера. Он идет через Данию. Могу поспорить, что он же обжигал лицо Гамлету в Хельсингёре[91].
Александр попытался снова. Но каждый раз, когда он заводил речь об Элис, Анна отвечала уклончиво. Раз графиня не хотела затрагивать эту тему, значит, у нее была на то причина. И ее было легко угадать: Анна хотела быть на месте герцогини.
Осознав это, Александр поначалу удивился, а затем почувствовал глубокое понимание. Он был видным мужчиной. И уже не раз выручал Анну – или все было наоборот? Во всяком случае, за последние недели они сблизились. И теперь при виде его сердце ее билось быстрее. Александр довольно часто испытывал нечто подобное с женщинами и еще чаще об этом писал.
Ему нравилась Анна. Графиня была стройна как англичанка, грациозна как француженка и умна как китаянка. Александр ею восхищался. Но тело ее было сломлено. Как он мог его желать!
Леди Элис, напротив, была всем, о чем мечтал изголодавшийся француз в когтях одиноких ночей. Но если у Анны было ранено тело, то у Элис – душа. Часто Александр наблюдал за герцогиней и видел, как она с тоской глядит на запад. Быть может, она надеется, что ее любовник – как там его звали? – в изящной парусной лодке появится на горизонте. Но там не было видно ничего, кроме кильватера[92] парохода, пенящейся кормы судна, уносившего пассажиров все дальше от Англии.
Александр решил не затрагивать эту тему во время поездки. По мере того как они продвигались на восток, и без того становилось все холоднее. По палубе было уже не погулять, и теперь люди встречались не под открытым небом, а в кают-кампании под взглядами больше двух десятков пассажиров.
Когда они проплыли мимо изумрудного побережья Эстонии, ехать оставалось уже не так долго: соблазнять одну женщину, чтобы другая тебя возненавидела, совсем не стоило. Теперь Александр смотрел не на белую шею леди Элис, а на вьюгу за окном. Показался силуэт Ревеля, города с тремя колокольнями, и наконец спустя две недели после того, как они покинули Англию, впереди в тумане засверкал знаменитый золотой купол Исаакиевского собора. Наступил Новый год. Они добрались до Санкт-Петербурга.
Пароход пристал к острову неподалеку от города. Над портом возвышалась крепость. Один из попутчиков рассказал, что это Кронштадт – укрепленный остров в заливе перед Санкт-Петербургом. Между причалом и портом Петербурга действительно простирался большой залив. Он замерз. Мощные плиты льда сталкивались и сцеплялись друг с другом. Путникам пришлось покинуть «Владимир» и пересесть на сани. Пассажиры разделились где-то на семь повозок, у каждой из которых было по две лошади, ямщику и бутылке водки, но не хватало верха.
Закутавшись в шерстяные одеяла, Александр, Анна и Элис натянули колючую ткань до самых кончиков носа. Стоило им немного проехать, как от ледяного ветра кожа на лице окоченела, а по щекам потекли слезы.
Сани скользили по заливу. Снег, по щиколотку лежавший на льду, разлетался под полозьями и пылью оседал на путниках. Александр пустил водку по кругу. Даже графиня Анна сделала маленький глоток. Казалось, после этого ее щеки загорелись еще ярче, чем от кусающегося мороза.
Каждый раз, когда саночник проезжал между наклонно стоящими ледяными плитами, пассажиры мельком видели город. На расстоянии казалось, что Санкт-Петербург сплошь состоял из колоколен и куполов. Некоторые были увенчаны звездами. Александр попытался узнать у ямщика что-нибудь о зданиях. Но этот человек либо не говорил ни по-французски, ни по-английски, либо и вовсе был глух.
Наконец сани заехали в обледенелое устье большой реки. Должно быть, это была Нева, протекавшая через центр города. Александр уже немало слышал об этой реке. Русский, с которым он познакомился в Брюсселе, многое ему рассказал. По его словам, Нева была в восемь раз шире Сены у моста Искусств. Когда реку не сковывал лед, как сейчас, суда привозили по ней дрова или пихту для строительства из недр России в Санкт-Петербург. Эти грузовые суда тоже делали из пихтового дерева, а когда они добирались до порта, их разбирали и продавали. А их команды пешком шли обратно в самое сердце огромной Российской империи.
Выйдя из саней, Александр посмотрел на реку. Лодки и корабли стояли на берегу, покрытые парусиной и снегом. Пресловутая русская зима не выпускала город и его реку из цепких лап.
– На чай[93], – сказал кучер что-то непонятное по-русски.
– Sante, будь здоров, – пожелал ему Александр.
Однако, судя по протянутой руке русского, тот вовсе не простудился, а расстроился, что ему не оставили чаевых.
Элис опустила ему в руку монету.
– Спросите у него про отель, – обратилась она к Анне, немного говорившей по-русски.
Справиться о гостинице Анна не успела – между женщинами встал Александр.
– Я слышал, что в отелях Санкт-Петербурга холодно, как в казармах. А вот гостеприимство русских, напротив, теплое и бесплатное.
Анна нахмурилась. При этом у нее сдвинулся капор, вокруг которого она обмотала зеленый шарф.
– К чему вы клоните, Александр?
– Я знаю кое-кого в Санкт-Петербурге, кто был бы рад нас приютить. – Достав из саней шерстяное одеяло, он набросил его Анне на плечи. – Доверьтесь мне.
– Так я делала уже не раз, – ответила Анна. – И на душе у меня от этого остались синяки.
– Вы ничего не рассказывали о своем знакомом, Александр, – вмешалась леди Элис.
– Я вспомнил о нем только что, глядя на реку, – сказал Дюма.
– Тогда он тоже ничего не знает о нашем визите, – заключила Анна. – Нам стоит пойти в отель. Я лучше посплю в казарме. Не хочется, чтобы ваш друг выпроводил нас за дверь.
Аргументы сыпались со всех сторон. Наконец мороз так глубоко прополз в конечности, что женщины начали дрожать. Остальные пассажиры «Владимира» давно разошлись. Анна, Элис и Александр были одни на гранитных ступенях на краю Невы, неподвижные, как и сама река.
Предприимчивый возница дрожек заметил троицу и остановился. Больше слов Александру не понадобилось. Все сели. Инвалидное кресло и кофр разместились на узком кузове. Повозка напоминала тильбюри[94], где умещалось только два человека. Втроем на узком сиденье было тесно, и Александр наслаждался близостью двух женщин. Он вытащил карточку, которую дал ему его знакомый в Брюсселе. На ней имя и адрес были напечатаны и на латинице, и на кириллице. Александр протянул карточку извозчику. Тот коротко взглянул на него и пожал плечами. Тут не помогала даже кириллица. Очевидно, мужчина не умел читать.
– Дворец при Академии, Васильевский остров, – прочитал вслух Александр.
Теперь извозчик кивнул. Одноконный экипаж тронулся в путь.
Они с шумом ехали по улицам. Александр, Анна и Элис наслаждались поездкой и знакомились со знаменитым городом. Мимо них проплывали великолепные здания. Большинство строений выдавали хвастливость их владельцев, были просторными и пестро разукрашенными. Некоторые из них венчали золотые купола. Крыши домов попроще были зелеными, но под жемчужно-серым, слегка голубоватым небом цвет едва выделялся.
На многих сооружениях и высоко на флагштоках развевался герб русских царей: двуглавый орел. Александр знал, что хищную птицу нарисовали так, чтобы одна голова смотрела на Европу, а другая – на Азию. Россия была двуликой империей.
Где-то спустя полчаса одноконная упряжка остановилась перед дворцом. Великолепное здание представляло собой большую прямоугольную глыбу, украшенную в восточном стиле. На фасаде было двадцать-тридцать окон. По бокам сводом изгибались два круглых крыла здания. Ко входу вела парадная лестница.
– Здесь живет ваш друг? – спросила Анна.
Недоверие у нее в голосе было серьезнее мороза.
– Похоже, он говорил правду, выдавая себя за богатого купца, – сказал Александр.
Но даже он при виде большого имения не решался выйти из дрожек.
Изумление и тишину нарушило «На чай» извозчика. Александр заплатил мужчине и дал ему чаевые. Тот выгрузил инвалидное кресло и багаж. Одноконный экипаж уехал. Трое путников остались одни перед большой парадной лестницей.
Прежде чем Александр успел встать и позвонить, дверь открылась. В проеме появился человек в форме слуги и сказал что-то по-русски.
– Мы хотим поговорить с хозяевами дома, – ответил Александр по-французски.
Слуга сурово взглянул на посетителей. Ничего не ответив, он снова закрыл дверь: неясно, понял ли он Александра.
– Нам лучше уйти, – сказала Анна. – Мне хватит маленькой гостиницы с умывальником в номере.
Прежде чем она успела сказать еще что-то, дверь снова открылась, и из дома вышел мужчина средних лет и крепкого телосложения. На нем был длинный сюртук с расшитым золотом поясом и напоминающий пирожок картуз с кисточкой, белая рубашка, а поверх нее – красный жилет со швом на воротнике. Большие пальцы он держал в карманах жилета.
– Что вам угодно? – спросил на чистом французском Шувалов.
Глава 41. Санкт-Петербург, дворец Шувалова, январь 1852 года
Все внутри Анны одеревенело. Она узнала круглые глаза. Жадный взгляд, который отлично подошел бы директору банка. Руку с роскошными кольцами, лежавшую на ее инвалидной коляске. Ей даже казалось, что она вновь чувствует запах дешевого вина в «Ламбермоне».
Перед ней стоял Шувалов, тот самый русский, который в Брюсселе купил у нее инвалидное кресло, воспользовался ее бедственным положением и лишил единственного подспорья. Если бы не Олаф Шмалёр, Анна сейчас лежала бы в бельгийском переулке, изголодавшаяся и замерзшая до смерти.
Похоже, русский тоже ее узнал. Спешно вытащив пальцы из карманов жилета, он схватился за перила парадной лестницы. Купец держался за них словно за поручень парусника в бурном море.