Репрессивные меры не заставили себя долго ждать – аресты, казни, увольнения с работы, коллективная обструкция и травля, которые с успехом «обкатали» еще в годы большого террора.
Список пострадавших в те годы огромен.
Назовем лишь некоторых из них:
Александр Абрамович Аникст – литературовед, доктор искусствоведения.
Леонид Захарович Трауберг – кинорежиссер, лауреат Сталинской премии.
Абрам Федорович Иоффе – физик, лауреат Сталинской премии.
Борис Михайлович Эйхенбаум – литературовед, доктор филологических наук.
Яков Львович Рапопорт – врач, подполковник медицинской службы.
Яков Ильич Френкель – физик, лауреат Сталинской премии.
Лев Давидович Ландау – физик, академик АН СССР, лауреат двух Сталинских премий (на тот момент).
Марк Борисович Митин – философ-марксист, академик АН СССР, лауреат Сталинской премии.
Соломон Михоэлс. Фото М. Наппельюаума. 1940 г.
Раневская Ф.Г. в роли фрау Вурст. «У них есть родина». Москва. 1949 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Разоблачением «тайных агентов» и «еврейских шпионов» занялись их недавние коллеги и товарищи, среди которых, что поразительно, было немало евреев: поэты Сергей Михалков, Алексей Сурков и Евгений Долматовский, прозаики Константин Симонов и Геннадий Фиш, драматурги Борис Лавренев и Александр Штейн, чья пьеса «Закон чести» стала программной в этой позорной кампании.
Лауреат двух Сталинских премий, участник войны Александр Петрович Штейн (Рубинштейн) описал советских ученых-биохимиков, которые, вернувшись из научной командировки в США, где они потеряли бдительность, предали высокое звание советского ученого, проявив при этом «идейную незрелость», прельстившись буржуазными ценностями. На родине они были подвергнуты суду чести, обвинены в космополитизме и раскаялись в содеянном (тогда же по мотивам пьесы режиссером Абрамом Матвеевичем Роомом был снят фильм «Суд чести», который тоже, как и пьеса, получил Сталинскую премию I степени).
Фаина Георгиевна, никогда не скрывавшая своего происхождения и с удовольствием игравшая колоритные национальные роли в кино и в театре, признавалась в том, что с презрением снималась в таких киноагитках 1949 года выпуска, как «Встреча на Эльбе» Г. Александрова и «У них есть Родина» А. Файнциммера и В. Легошина по пьесе С. Михалкова.
Раневская говорила: «Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность, а я снимаюсь в ерунде. Съемки похожи на каторгу… начинается – взгляд выше, взгляд ниже, левее, подворуйте. Особенно мне нравится «подворуйте». Сперва я просто ушам не поверила, когда услышала. Потом мне объяснили – значит, делай вид, что смотришь на партнера, а на самом деле смотри в другое место. Изумительно! Представляю себе, если бы Станиславскому сказали: «Подворуйте, Константин Сергеевич!» Или Качалову… Хотя нет… Качалов был прост и послушен. Он был чудо. Я обожала его. Он, наверное, сделал бы, как его попросили… Но я не могу «подворовывать». Даже в голод я не могла ничего украсть: не у другого, – помилуй бог! – а просто оставленного, брошенного, не могла взять чужого. Ни книги, ни хлеба… И взгляд тоже не могу украсть… Мне нянька в детстве говорила: чужое брать нельзя, ручки отсохнут. Я всегда боялась, что у меня отсохнут ручки. Я не буду «подворовывать»… сплошное унижение человеческого достоинства, а впереди – провал, срам, если картина вылезет на экран… Деньги съедены, а позор остался… вы знаете, что такое сниматься в кино? Представьте, что вы моетесь в бане, а туда приводят экскурсию… Кино – заведение босяцкое».
Но она делала это – снималась в подобного рода картинах, играла в агитпостановках в театре.
Раневская Ф.Г. в роли Люси, Плятт Р.Я. в роли Барклея. «Дальше – тишина». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1969 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Например, за роль Нины Ивановны Лосевой, жены главного героя в пьесе «Закон чести», которая шла на сцене Московского театра драмы (ныне театр Маяковского) в постановке народного артиста СССР Николая Охлопкова, Раневская получила Сталинскую премию.
Что это было?
Этюд на «публичное одиночество», зашедший слишком далеко, полное и совершенное погружение в роль придворного шута, которому все позволено и у которого нет ни национальности, ни личной жизни, ни идеологии, ни далеко идущих амбиций, или же просто единственная возможность остаться в профессии и, следовательно, выжить?
Из комментариев Раневской видно, что она прекрасно понимала, что происходит вокруг нее, чего стоит ее знаменитое высказывание: «Если человек умный и честный – то беспартийный. Если умный и партийный – то нечестный.
Если честный и партийный – то дурак».
Каким-то необъяснимым образом антисемитская истерия не коснулась актрису даже при наличии еврейских родственников, проживавших заграницей, даже при том, что Раневская дружила и переписывалась с Соломоном Михоэлсом, человеком, обвиненным в конце сороковых во всех смертных грехах, даже при том, что она была беспартийной и демонстративно никогда не подписывала никаких коллективных писем, имеющих, как правило, погромный характер.
Годы спустя Раневская рассказывала, что ее даже пробовали вербовать как сознательного советского человека и как народную артистку СССР, и что она якобы с радостью согласилась, но после ее признания в том, что она страдает сноговорением и потому может бессознательно выболтать доверенные ей государственные тайны несознательным соседям (в то время она жила в коммуналке), от этой затеи отказались, поняв, что лучше оставить ее в покое (хотя отдельную квартиру ей все же предоставили).
Раневская Ф.Г. в группе после спектакля «Правда – хорошо, а счастье – лучше». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1980 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Правда это или нет – мы не знаем (больше похоже на очередной анекдот от Фаины Георгиевны).
Умение глупость превратить в шутку, подлость в фарс, одиночество в актерское упражнение спасали.
Показательная в этом смысле история произошла в 1949 году после премьерного показа картины «У них есть Родина», в которой Раневская сыграла роль фрау Вурст – хозяйки детского приюта в Германии, в котором содержались советские дети.
Фильм, что и понятно, получился плоским, как всякая пропаганда, и, откровенно говоря, мало чем отличался от подобных киноагиток того времени.
Во время обсуждения увиденного, отвечая на комплимент Сергея Владимировича о ее великолепной игре, Раневская ответила неожиданно резко и по-актерски ярко: «Да, уважаемый товарищ Михалков, моя фрау – прекрасна. Но насколько бы она ни была прекрасна, равно как и все остальные герои, они не делают ваш фильм лучше. Потому что он – дерьмо. А дерьмо останется дерьмом, в какую золоченую фольгу его ни заворачивай! …когда я говорю о михалковском дерьме, то имею в виду только одно. Знал ли он, что всех детей, которые добились возвращения на родину, прямым ходом отправляли в лагеря и колонии? Если знал, то тридцать сребреников не жгли ему руки?».
Сценарист-орденоносец опешил, так и не найдясь, что ответить актрисе.
Сергей Михалков. Фото М. Наппельбаума. 1945 г.
Спустя годы, отвечая на вопрос, почему она согласилась сниматься в этом кино по сценарию Михалкова, Раневская говорила, что пошла на это в той надежде, что кино все-таки не будет столь омерзительным, а уйти с картины уже не могла, потому что так она бы подвела коллег и друзей-актеров (в фильме «У них есть Родина» снимались Павел Кадочников, Вера Марецкая, Всеволод Санаев, Лидия Смирнова, Михаил Астангов, Виктор Станицын).
Ответ неоднозначный, воспринимать который в отрыве от той обстановки и эпохи, в которых жила и творила актриса, категорически невозможно – согласилась, потому что бы в противном случае осталась без работы, высказала гимнотворцу в лицо все, потому что не выносила подхалимов и приспособленцев, оправдывалась впоследствии, потому что не знала, да и не могла знать в 49-м году многих обстоятельств, которые, как известно, видятся только на расстоянии.
Вот, например, Михалков утверждал, что о трагической судьбе возвращенных в СССР детей ему ничего не было известно.
И вновь неведение того, правдой это было или нет. Другое дело, что конфликты в творческой среде всегда существовали и давали повод для досужих рассуждений и, конечно, осуждений, о чем еще Пушкин в своем письме Вяземскому заметил: «Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы, – иначе».
Однако были в это время в жизни Раневской события, о которых она любила вспоминать, и люди, работа с которыми доставляла ей удовольствие.
В частности, речь идет о съемках в картине Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро «Золушка».
Сценарий фильма был написан Евгением Львовичем Шварцем по мотивам одноименной сказки Шарля Перро весной 1945 года, но только через год картина была запущена в производство. Шварц вспоминал: «Сценарий «Золушки» все работается и работается. Рабочий сценарий дописан, перепечатывается, его будут на днях обсуждать на художественном совете, потом повезут в Москву».
Из Москвы, из Главного комитета по производству художественных фильмов ответ на сценарий пришел, как ни странно, довольно быстро и был крайне благожелателен. Вот некоторые выдержки из этой официальной бумаги, подписанной начальником Главуправления по производству художественных фильмов, режиссером Михаилом Калатозовым: «Сценарий «Золушка», созданный по мотивам одноимённой сказки, написан автором в жанре музыкальной комедии, изобилующей большими возможностями для создания весёлого и остроумного зрелища. Изящный и острый диалог, лёгкая ирония в трактовке образов – короля, феи, принца и др. – всё это является большим достоинством сценария… Считаем возможным утвердить сценарий для запуска в подготовительный период, после того как Студия предоставит весь основной коллектив съёмочной группы».