И Фаина соглашалась со своей собеседницей, затаив дыхание, слушала ее рассказы о театральной Москве, о всей этой, как любила говорить Екатерина Васильевна, «банде», знать которую было просто необходимо, если хочешь стать ее частью.
Москвин, Тарасова, Качалов, Ермолова, Леонидов, Садовский, Тарханов, Таиров, Яблочкина, Коонен, Остужев, Станиславский – имена, от которых захватывало дух, театральные небожители, просто увидеть которых уже было счастьем.
И с Фанни продолжали совершаться московские чудеса – однажды, гуляя по Леонтьевскому переулку, в районе дома № 6 она увидела пролетку, в которой сидел сам Константин Сергеевич Станиславский. Не поверив своим глазам, Фаина просто остолбенела, но, когда пролетка двинулась, она бросилась за ней, размахивая руками и крича: «Мальчик мой дорогой». Это первое, что пришло в голову. Станиславский оглянулся с удивлением, а затем снял шляпу и поприветствовал неизвестную поклонницу.
Конечно, она увидела в этом знак, конечно, вернувшись в свою каморку на Большой Никитской, еще долго переживала это событие, снова и снова повторяя про себя – «мальчик мой дорогой». Ну и, наконец, разумеется, поведала о встрече с «самим» Екатерине Васильевне, которая долго смеялась, приговаривая «это Москва, это Москва».
Вскоре в квартире Гельцер произошла еще одна незабываемая встреча.
Тогда в комнату вошел высокорослый, спортивного телосложения мужчина, был подстрижен под полубокс, имел пристальный тяжелый взгляд, облачен в клетчатую визитку, полосатые брюки, модный галстук.
Неизменная папироса во рту.
Окинул взором собравшихся.
Извлек изо рта эту папиросу довольно-таки надменно, тронул подбородок, выбритый до блеска, и начал читать стихи.
Это был Маяковский.
Владимир Маяковский
Мокрая, будто ее облизали,
толпа.
Прокисший воздух плесенью веет.
Эй!
Россия,
нельзя ли
чего поновее?
Блажен, кто хоть раз смог,
хотя бы закрыв глаза,
забыть вас,
ненужных, как насморк,
и трезвых,
как нарзан.
Вы все такие скучные, точно
во всей вселенной нету Капри.
А Капри есть.
От сияний цветочных
весь остров, как женщина в розовом капоре…
Спустя годы Фаина Фельдман познакомится с актрисой Московского Художественного театра Вероникой Витольдовной Полонской (Норой), на тот момент возлюбленной Маяковского, человеком, невольно оказавшимся последним, кто видел его в живых. Встречались часто, общались, однако отношения женщин трудно было назвать простыми. Эмоциональная Фанни Фельдман-Раневская не могла простить Норе того, что она не почувствовала смертельного одиночества великого поэта и не осталась с ним, когда он просил ее об этом.
Всякий раз, вспоминая о Маяковском, Фаина повторяла со слезами на глазах: «У меня до сих пор за него душа болит. Его убили пошлостью».
Думается, что в этих словах было нечто нарочито театральное, даже картинное, по большому счету не имеющее отношения к реальной жизни начала тридцатых годов, когда имя «агитатора, горлана, главаря» было у всех на устах. Да и не вязался образ «талантливейшего поэта нашей советской эпохи» с образами чеховских персонажей, скучавших на ялтинских набережных и таганрогских бульварах.
Ф.Г. Раневская в роли Глафиры Фирсовны. «Последняя жертва». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1973 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Но это будет нескоро, а пока, в очередной раз оказавшись в гостях у Екатерины Васильевны Гельцер, Фанни восхищенно слушает Маяковского, читающего свои стихи громко, уверенно, словно он взвешивает каждое свое слово, проверяет на мощь, не допуская пустых фраз и банальных рифм, а, проверив, безжалостно бросает в слушателя, совершенно не заботясь о последствиях.
А поскольку подобная беззаботность была свойственна и характеру Фаины Фельдман, то размашистый и безоглядный стиль Маяковского не мог не восхищать ее.
«Так и надо идти по жизни», – мыслилось ей, – «не оглядываясь, не останавливаясь, не сожалея ни о чем, принимая данность такой, какая она есть, брать от жизни все, проходя все ступени и классы московских университетов».
Благо Екатерина Васильевна с удовольствием давала мастер-классы своей молодой подруге, щедро делясь с ней опытом и знаниями.
Известно, что вместе с Гельцер Раневская посещала лучшие постановки московских театров, «она (Гельцер) возила (Фанни) к Яру, где они наслаждались пением настоящих цыган», а однажды Екатерина Васильевна сказала Раневской: «кажется, я нашла для вас хорошую работу».
Весной 1916 года Фаине предложили играть «на выходах» в антрепризе Нелидовой и Маршевой в Летнем театре в Малаховке.
Ф.Г. Раневская в роли Ляли, «Подкидыш». Москва, 1939 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Летний театр в Малаховке под Москвой, 1911 г.
Фаина Георгиевна (предпочитала именно это отчество, а не Григорьевна) вспоминала: «В Малаховском летнем театре началась моя артистическая деятельность. В те далекие годы в Малаховке гастролировали прославленные актеры Москвы и Петрограда: великолепный Радин, Петипа (его отец Мариус Петипа) и еще много неповторимых… Помню хорошо прелестную актрису, очаровательную молоденькую Елену Митрофановну Шатрову. И это была счастливейшая пора моей жизни, потому что в Малаховском театре я видела великую Ольгу Осиповну Садовскую».
Впервые на сцену Фанни Фельдман вышла в постановке «Тот, кто получает пощечины».
По замыслу автора, а им был Леонид Андреев, события в пьесе разворачивались в цирке Брике, где выступала наездница Консуэлла, и в которую был влюблен клоун по имени Тот. Отец девушки – разорившийся граф Манчини, желая устроить судьбу дочери, выдает ее замуж за барона Реньяра. Потрясенный Тот принимает решение отравить прекрасную Консуэллу, а затем и сам кончает жизнь самоубийством. Узнав об этом, сводит счеты с жизнью и барон Реньяр.
В этой драме Раневской досталась эпизодическая роль Анжелики – артистки цирка Брике (опыт работы в массовке цирка, надо думать, пригодился начинающей актрисе).
В ремарках к своему сочинению Андреев следующим образом комментировал работу массовки: «Общий, слишком громкий смех, клоуны лают и воют. Папа Брике жестами старается водворить спокойствие. Клоуны играют тихую и наивную песенку, тили-тили, поли-поли. Клоуны плачут, бегают по сцене, изображая смятение».
По воспоминаниям современников, к своей немудрящей роли без единого слова Раневская относилась чрезвычайно серьезно, всякий раз перед выходом на сцену она специально готовилась, входя в образ, а после окончания спектакля еще долго не могла прийти в себя, оплакивая печальную участь Консуэллы и клоуна Тота.
Спектакль имел успех у публики, но осенью 1916 года сезон в Малаховке закрылся.
Раневская была вынуждена вернуться в Москву.
Впрочем, вскоре она получила предложение поработать в Керчи в антрепризе Елизаветы Андреевны Лавровской, оперной и концертной дивы того времени, на которое Фаина, разумеется, ответила утвердительно.
Раневская Ф.Г. в роли Зинки из «Патетической сонаты» Н. Кулиша в Камерном театре. 1931 г.
Раневская Ф.Г. в неизвестной роли ранних лет. 1930-е гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Раневская Ф.Г. в роли бабушки. «Деревья умирают стоя». Москва, Драматический театр им. А.С. Пушкина, 1958 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина
Восхождение на Митридат
Восхождение на Митридат от стен Романовской женской гимназии всегда было делом не столько обязательным, сколько естественным для всякого посетителя города Керчь Таврической губернии. Отсюда с высоты почти ста метров можно было полюбоваться видом Керченской бухты, а также руинами древнего Пантикапея.
Не преминула отдать дань традиции и Фаина Фельдман, особенно помятуя о том, что на Митридат в 1820 году восходил сам Александр Сергеевич Пушкин.
Как известно, великий русский поэт остался недоволен увиденным. Его воображение рисовало живописные руины в стиле модного в первой трети XIX века французского пейзажиста Гюбера Робера. Однако взору Пушкина предстал унылый пустырь на северо-восточном склоне горы, на котором паслись грязные и тощие козы, всем своим видом попиравшие величие места, которому поэт посвятил известные строки:
Воображенью край священный:
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат…
Итак, воображение слишком часто рисует нам одно, а реальная жизнь преподносит совершенно иное. И тут самое главное, как отнестись к этой порой трагической трансформации, к этой по большей части разочаровывающей нестыковке.
Нечто подобное произошло и с Фанни Фельдман, когда она впервые по приглашению Елизаветы Андреевны Лавровской ступила на Керченскую землю, а вернее, на Керченские подмостки.
Конечно, начинающей актрисе мечталось, что ее наконец ждут серьезные роли – по-чеховски глубокие, сложные, психологические, но ей было уготовано водевильное амплуа так называемой «героини-кокет», игривой обольстительницы, умеющей веселить публику своими танцами, песнями и комическими выходками.
О том времени Фаина Раневская вспоминала: «Первый сезон в Крыму я играю в пьесе Сумбатова прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: “Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…”. После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со сцены».