Первые несколько дней я буквально не находила себе места. Не могла вчитаться в любимую или новую книгу, не получала удовольствия от фильмов, не знала, как существовать в реальности. Плыла под чужими парусами, ловила не попутный ветер и… совершенно неожиданно скучала по Людмиле. Очень.
Мне стало не хватать того, что раньше раздражало. Беззлобная прямолинейность и простодушие, мысли вслух, от которых коробило, – Людмила спокойно проговаривала вслух все, что, простите, интеллигентный человек считает неприличным. Мне стало не хватать ее простецкой ухватистости и линейности мышления. Я никак не могла понять, почему девушка, с которой при других обстоятельствах я вряд ли сблизилась бы, занимает так много места в моих мыслях. Почему я стала разговаривать с ней…
Меня потрясла ее смерть? Терзает чувство вины? Гнетет ощущение чего-то недовыполненного?
Но я уже теряла более близких людей. Маму. Бабушку. Любимую подругу, утонувшую в далеком море…
Так почему мне стало не хватать того, без чего я раньше прекрасно обходилась?! Почему сейчас, размышляя над чем-то, я постоянно апеллировала к Людмиле…
Что в ней было особенного?!
Неожиданное, какое-то фантасмагорическое понимание пришло однажды ночью: не замечая того, естественно и непосредственно простушка горничная выступила моим альтер эго. Она озвучивала мысли, которые я стыдливо лакировала. Неприглядную правду не пыталась облечь в достойные одежды. По-русски говоря, рубила правду-матку.
Впервые столкнувшись с подобным отношением к вербальным символам, к подобнойнеприкрытости, я несколько оторопела и близоруко отнесла прямодушие Людмилы к недостаткам воспитания. К бестактности.
И вот теперь скучала. Без альтер эго, без правды желаний, преподносимой без прикрас, с мучительным количеством приставок «без» – одна. Отрезанная этими приставками от самой себя.
(Наверное, в чем-то все же правы американцы, оставляющие миллионы на кушетках психоаналитиков: проблемы надо проговаривать. Вслух. И для некоторых признаний полезней доктор, связанный гонораром, чем лучший друг с бутылкой водки и пьяными слезами. Индульгенции всегда бывали платными. Хочешь выговориться – плати в кассу и ложись на кушетку.)
Артем для роли альтер эго не подходил совершенно. У нас отсутствовал конфликт. Мы одинаково смотрели на многие вещи, читали одни и те же книги и спорили, пожалуй, не по причине внутреннего конфликта, а из-за разницы социального положения. Я – вот уж сирота казанская – отстаивала благородную бедность, он, что естественно, стоял на позициях преимущества материального стимулирования общества.
И оба лукавили.
Он признавал, что его потребности перекрыты многократно и излишне – потеряно чувство удовлетворения от обладания необходимым. Я принимала его позицию – эквивалентом успеха (но не таланта, на этом я стояла твердо) все же остаются денежные знаки. Точнее, их количество.
В общем, болтали о чепухе у зеленой лампы.
Пыжились многословно, принимали позы.
В некоторых кругах такое времяпрепровождение считается флиртом. Интеллектуальной интрижкой прислуги и скучающего господина. Изысканно платоническим романом на уровне мировоззрений. Мы как бы флиртовали, обмахивались веерами из книжных знаний, у каждого наготове была отточенная шпилька из цитат.
Забавно. Не скучно. И поднимает тонус.
Но случались и просто разговоры.
– Я слышала, ты сломал ногу, катаясь на лыжах?
– Да, не повезло. Точнее, какой-то придурок пошутил. Подрезал на сноуборде и столкнул со склона. Но я сам виноват, полез туда, где запрещен спуск… В общем, получил то, что заслужил. Если инструктор говорит – опасно и весь склон флажками обвешан – не лезь. Здоровее будешь.
– А страшно было? – Поджимая ноги, я представляла, как лечу по каменистому склону к пропасти.
– Да я толком-то и испугаться не успел, – пожал плечами Артем. – Раз! И вниз лечу. На камни.
– А придурка того наказали?
– Он успел съехать. Его не нашли.
– Какой ужас! А ты на помощь звал? Пытался сам выбраться?
– Не-а. Я без сознания валялся. Только шлем и спас.
Иногда я расспрашивала Артема о родственниках. Например, меня очень удивляло, почему, несмотря на неприкрытую, явную неприязнь к его матери, бабушка продолжает жить с ней под одной крышей. Капитолина Фроловна демонстративно игнорировала невестку и общалась с ней через Клементину или Зинаиду.
Ирина Владимировна подобных демонстраций не производила, но было заметно, с каким напряжением она переживает даже редкие встречи с бывшим прокурором.
– Это старая история, – говорил Артем. – Когда-то бабушка не одобрила выбор папы. Потом, узнав, что по завещанию ей обусловлено только содержание, а не доля, вообще начала судиться…
– Бабушка судилась с невесткой и внуком?!
– Ага, – усмехнулся Артем. – Всю Москву насмешила. Когда процесс проиграла. Если бы мама захотела, вообще могла бы объявить бабулю недееспособной.
– Круто. А Ирина Владимировна отважилась бы это сделать?
– Вряд ли. Но когда бабушка пыталась инициировать процесс по другим претензиям – она у нас в принципе неровно к судам дышит, – мама ее припугнула. Не столько результатом, сколько позором…
– Странные у вас в семье отношения. А тебя бабушка любит?
– Она любит Фуню. Потом – Зинаиду. Потом себя уважает. После этого стоят внуки. Благовоспитанные и послушные.
– Это ты-то – благовоспитанный? – фыркнула я, вспоминая фотографии из Артемова мобильника, там он плясал на костылях в обнимку со стриптизершами.
– Ну да. Порой – благовоспитан, – притворно нахмурился тот. – Но самым примерным мальчиком в нашей семье априори признан Георгий – сын старшего сына бабы Капы, дяди Виктора. Жорик у нас тип скучный, но морально устойчивый. Как, впрочем, и вся дядина семья. Была бы бабушкина воля, все наследство отца перешло бы по их линии. Из-за того она и по судам ходила.
– Но это же несправедливо! Деньги заработал твой отец, распорядился ими по своему усмотрению – оставил жене и сыну. Неужели бабушка этого не понимает?
– У бабушки понимания, знаешь ли, с какими-то вывертами. Деньги семьи она распределяет не по законам, а по симпатиям. Дядя, на ее взгляд, заслуживает того, чтобы быть богатым, с бесприданницы невестки достаточно и малого. Дядя – плоть и кровь, невестка – пришлая гордячка.
– А ты? Ты тоже плоть и кровь.
– Тоже. Но по «справедливости» наследство надо распределить между всеми внуками и доверить распределение бабушке.
– Глупость какая. Деньги заработали твои родители!
– Но начальный капитал дали бабушка и дедушка. Судья и прокурор.
– Ах вот оно в чем дело… И много денег отвалили судья и прокурор?
– Все накопления, которые и так бы сожрала инфляция. Бабушка не умеет тратить, зато копит хорошо. Она бы эти деньги потеряла в сберкнижках, чулках и под подушкой. Она никак не может простить маме, что та распорядилась ее накоплениями с умом. Наверное… зависть гложет, что ли?.. Обокрало государство, а кажется, что собственный сын. Понимаешь?
– Смутно, – призналась я. Мои бабушка и дедушка не могли отпустить родителей с дачи, не напихав багажник «запорожца» овощами и фруктами. Все им казалось – мало. Мало дети берут. Скромничают.
Впрочем, аппетиты разгораются во время еды. (А чувство сытости пропадает с возрастом.) И что я вообще могу знать о том, что происходит с человеком при дележе миллионов? Может быть, жадность возрастает пропорционально размерам богатства? Дает метастазы и поглощает личность целиком… Тем более когда всю жизнь прожил, считая себя великим умником, а тебя вдруг обскакала умом и хваткой какая-то девчонка-невестка… Наверное, умение признавать собственную несостоятельность тяжело дается не только пожилым прокурорам. Ведь кажется – и я бы так смогла! Только времени сообразить дали мало!
Но умение осознать, поймать момент – редкий талант.
Моя соседка тетя Шура возненавидела невестку за то, что та лучше готовила и сын перестал нахваливать мамину стряпню. Да еще пошутил неудачно: «Тебя бы, мама, к Раечке на повышение квалификации…»
Какая мама это стерпит? Только та, у которой чувство юмора лучше, чем у сына.
– А дядя Виктор не обижен тем, что накопления родителей достались младшему брату? Не поддерживает бабушку?
– Нет, – покачал головой Артем. – После смерти дедушки два брата и бабушка договорились: четырехкомнатная квартира в центре Москвы достается старшему – Виктору, делить ее не будут; деньги берет в работу отец. Квартира стоила и стоит гораздо больше, чем оставил папе дед. Намного больше. Мама и папа несколько лет скитались по коммуналкам, пока деньги на свое жилье заработали. Причем отмечу: вместе заработали. А когда папа купил этот дом, записал в его владелицы и бабушку. Знал, что та мечтает переехать на природу, и… вот что мы теперь имеем, – закончил грустно. – Бабуля считает треть дома своей собственностью.
На это я могла бы ответить только одно: «Моя мама всегда говорила, что счастливый человек должен рождаться и умирать в семье. Ваша бабушка, видимо, хочет себе этого счастья». Но я промолчала.
Ирина Владимировна наших вечерних встреч не одобряла. И я не совсем понимала почему. Ведь большую часть собственной жизни Ирина Вяземская провела, сражаясь за кусок хлеба. По рассказам Артема, она студенткой мыла полы в аудиториях, потом, уже работая, ходила подметать подъезды…
Откуда в этой достаточно молодой, так сказать, продвинутой женщине этот странный снобизм? Увидев меня и Артема однажды вечером в библиотеке, она так однозначно дала понять свое недовольство, что два флиртующих «интеллектуала» подморозили языки и разбрелись по постелям, не сказав друг другу даже «спокойной ночи». Под немигающим взглядом холодных голубых глаз мы только кивнули. Как нашкодившие школяры, честное слово!
Но встреч под зеленой лампой в библиотеке не прекратили. Немного тайных и оттого волнующих. Скорее для Артема, чем для меня, не могу сказать, что ситуация казалась мне пикантной.