Беспечный дурень. Права была Ирина Владимировна. На таких остолопов надо стучать от всей души и с полным пониманием дела. Гусары чертовы!
Ранним утром двадцать девятого декабря Артем закрылся в «тревожной комнате». Или, если угодно, в бункере.
От дома отъехала карета скорой помощи. Пустая, если не считать шофера. Машина якобы повезла больного на процедуры с необходимым комфортом, простором и мигалкой на случай утренних пробок.
В полдень Ирина Владимировна сообщила родственникам и друзьям, что ее сын впал в кому после неудачно проведенной медицинской процедуры.
Не знаю, как восприняли известие Вяземские, воочию я наблюдала только вытянувшееся, какое-то ослепшее лицо Сергея. И по его выражению поняла: как это все жестоко.
Вначале Сережа сник, потом начал рваться к другу в больницу. Ирина Владимировна объяснила, что к сыну никого не пускают, он в палате интенсивной реанимации, и чуть ли не силой оставила Сергея дома.
Разговоры о том, что дизайнер может улететь обратно в Германию, даже не велись. Сергей сказал, что останется в России, пока состояние Артема не улучшится, пока друг не придет в себя. А впрочем, даже если бы Сережа захотел вернуться в Дортмунд, вряд ли это получилось бы – билеты на предпраздничные дни раскупаются задолго до праздников.
Огромный дом как будто затих от горя. Обычные кухонные пересуды сменили рассказы о волшебных выходах из комы, невероятных излечениях, звучали они приглушенно. Пропали шуточки, перепалки, и даже матерок исчез из речи электрика-завхоза дяди Миши. Мастер на все руки кряхтел да огорченно тряс патлатой головой:
– Все обойдется, девоньки, все обойдется.
Артемка – парень крепкий.
Я и Вера передвигались по дому на цыпочках и приказы от Вороны получали шепотом.
– Неужели Новый год не отменят?! – удивлялась Вера, получая от Капитолины Карловны указание готовить гостевые комнаты.
– Это решает не Ирина Владимировна, а Капитолина Фроловна. Родня приедет к маме, – тихо говорила я, сама еще недавно задававшая подобный вопрос Артему. – У них такая традиция.
– Традиция, – поджимала губы Вера. – Внук без сознания в больнице под капельницей лежит, а бабка праздники закатывает!
– Не праздники, – терпеливо поправляла я. – Просто дети и внуки соберутся вокруг мамы за столом в новогоднюю ночь. У них так принято: что бы ни случилось, под Новый год все приезжают к Капитолине Фроловне. Традиция.
– Ага, – не сдавалась вредная горничная. – А еще у них традиция жить здесь до второго января и сразу праздновать день рождения Артема. Если парнишка из комы не выйдет, они что, и его день рождения отметят?!
– Не знаю, – честно призналась я. – Это решает Ирина Владимировна. Оставаться ей одной и плакать или собрать родню и поднять рюмку за здоровье Артема. С близкими как-то легче горе переживается…
– Да уж, – согласилась наконец горничная. – С родней оно и вправду легче…
Вечером я не вышла в библиотеку. Точнее сказать: я дошла до библиотеки, но внутрь не вошла. Сергей сидел в кресле подле зеленого абажура, его плечи были опущены, взгляд направлен в одну точку. Парню было невообразимо плохо.
Мне было его жаль. Но сегодня, поздним утром, я побывала в бункере: часть одной из его крепких стен с железными пластинами внутри была занята мониторами от камер наблюдения. Человек, спрятавшийся в «тревожной комнате», имел возможность наблюдать за всеми ключевыми помещениями дома и слышать каждое слово.
И мне почему-то показалось, что Артему будет неприятно видеть, как я лицедействую, утешая его друга. Даже если в тот момент рядом с ним будет находиться его мама, я уверена, Артем не удержится, посмотрит и послушает. Ведь редко кому удается узнать, что думают и чувствуют близкие люди, когда ты при смерти. Узнать такое – соблазн велик…
И говорить непритворно сочувственные, но по сути лживые слова я не пошла. Заперлась в своей келье, раскрыла «гроссбух» на пружинке и подбила итоги – ложь должна иметь границы.
Или лгущий должен иметь врожденную склонность ко лжи. Как талант. Но я таковым не обладаю.
(Чего мне делать в журналистике? В этой профессии ценятся не только тяга к разоблачительству, но и умение подыгрывать, невзирая на фальшь и факты.)
Я сидела в своей комнате и писала совсем другой роман. Героиня, которую я даже не пыталась отождествлять с собой, отважно и безбашенно погружалась в интриги. Так же, как и я, оставшись без денег, она случайно попала в богатый дом. Под чужим, похожим именем примерила на себя одежду горничной и нашла в вещах погибшей девушки SIM-карту от мобильного телефона.
На этом первоначальное сходство заканчивалось.
Моя героиня Алла (ее личина именовалась Алена), в отличие от меня, ответила на призыв по сотовому телефону, ввязалась в переписку с каким-то шефом, узнала, что непонятные ряды чисел в памяти мобильника являются не чем иным, как номером банковского счета, на который требуется перевести аванс за выполнение «заказа», и решила стать богатой и известной.
Попадая из одной передряги в другую, Алла вышла на киллерскую группу – на бумаге и при известной изобретательности это оказалось сравнительно легко – и принялась самостоятельно вычислять заказчика убийства. Попутно и бесповоротно очаровала наследника мильенного состояния, влюбила его в себя и спасла от верной смерти…
Получалось интересно. Бойкая Алла врала органично и искусно, и к двухсотой странице за ней уже вовсю охотилась половина криминального бомонда столицы: Алла набивала цену и влюбляла в себя всех подряд. О том, кто она такая и откуда взялась, смешав все карты, главный «крестный папа» узнает только на предпоследней странице и чуть не откусит себе локти от злости.
На последней странице будет свадьба. Аллы и болезненного принца. В свидетелях у принца будет заграничный друг, с тоской глядящий на прекрасную новобрачную в платье цвета сливочного мороженого.
Но до свадьбы оставалось еще страниц сто пятьдесят. И пока лукавая Алла только лениво потягивала мартини на звездном пати, куда ее привел влюбленный принц – кстати, потом надо будет узнать у Артема названия наиболее раскрученных местечек, – и пристальным взглядом «из-под полуопущенных пушистых ресниц» обшаривала зал у барной стойки. Пыталась вычислить негодяя, подославшего к принцу «торпеду».
Ее то и дело приглашали танцевать; влюбленный принц, разумеется, скрипел зубами и поглаживал влажными от негодования и ревности пальцами спрятанный в карман футляр с бриллиантовым кольцом…
(Эх, ну почему меня зовут не Алла, а Алиса?!
Я тоже люблю бриллианты и мартини. В мечтах люблю кружить головы и ловко уворачиваться от автоматных очередей…
Ну почему?!)
А потому, что жизнь не сказка. Первая же пуля из автоматной очереди прошьет живую грудь, а не бумажную страницу.
Двойная жизнь Алисы
Утром тридцатого декабря наступила смена Риммы Федоровны и новой горничной Светланы. Но и Вера была отпущена хозяевами только на сутки. Ввиду прибытия на празднование Нового года гостей, ее попросили выйти на работу, пообещав тройной тариф и премиальные.
– Каждый год одно и то же, – зайдя в мою комнату попрощаться на день, ворчала горничная. – Четыре дня празднуют! Как будто у нас своих семей нет! – И, застегнув пальто, добавила: – Иди к Вороне. Тебя, кажется, хозяйка зачем-то разыскивает.
Ирину Владимировну я нашла на втором этаже. Проглядывая какие-то бумаги, она делила их на две стопки. Выглядела Вяземская ужасно. Никакая косметика не могла скрыть голубые полукружья под глазами, носогубные складки образовали резкий угол над высохшими губами, даже волосы утратили обычный лоск и висели прямыми, тусклыми прядями.
– Доброе утро, Алиса, – поздоровалась она.
– Здравствуйте.
– Я уезжаю, загляни к Артему. Он что-то захандрил.
Все это она говорила, не глядя на меня. Сосредоточившись внутри себя и вряд ли понимая, зачем перебирает документы, она меняла их местами и не могла вчитаться в «шапки».
– Хорошо, Ирина Владимировна. Я обязательно к нему зайду. Езжайте спокойно.
Что-то в моем тоне заставило женщину прекратить бессмысленные движения руками. В сердцах хлопнув по столу пачкой документов, она воскликнула:
– Как все ужасно! Вместо того чтобы быть возле сына, приходится уезжать! Изображать в больнице «встревоженную мать»… Как все ужас но!
Бумаги, которые она бросила на стол, частично улетели на пол, я их подобрала и, собрав аккуратной стопкой, произнесла как можно более сердечно:
– Не надо так переживать, Ирина Владимировна. Артем в безопасности, и это главное.
– Да, ты права, – рассеянно кивнула Вяземская. – Надо взять себя в руки. – И, уже вы ходя из кабинета, обернулась: – Спасибо, Алиса. Тебя нам Бог послал.
(Да уж. Послал так послал. От души. С размаху.)
Не встретив никого по дороге, я дошагала до спальни Ирины Владимировны, подошла к платьевому шкафу и тихо, приподняв голову вверх, сказала:
– Артем, открой, это я.
Последняя, крайняя секция шкафа плавно уехала в сторону, показалась толстая металлическая дверь, через секунду я вошла в узкое – приблизительно два метра на пять – помещение. Откидная койка была подтянута к стене, и Артем, хоть и с трудом, но довольно умело, передвигался по бункеру на удобной коляске. Костыли стояли в углу возле крохотных столика и холодильника, в противоположном углу помещалась небольшая емкость биотуалета, которым «заключенный» совсем не пользовался, предпочитая прыгать на костылях до удобств в спальне мамы.
Захандрившим мой принц совсем не выглядел. С полнейшим самоотречением он предавался пороку вуайеризма. Шесть мониторов, по три в два ряда, светились на противоположной от входа стене, на узком, как подоконник, столике под ними дымилась паром фарфоровая чашечка с кофе, в блюдце лежал раскрошенный кусок сухого бисквитного торта.
– Проходи, ты вовремя, – в непонятном предвкушении неизвестно чего сказал Артем.