Я же неслась к нему как на крыльях и получила совершенно ледяной, хотя и оправданный обстоятельствами прием. И тоже изволила обидеться, не подумав как следует.
Конверт, все еще зажатый в моей руке, окончательно все испортил. Василий снова отвернулся и уставился в ветровое стекло.
– Давай не будем ссориться по пустякам, – тихонько попросила я. – Я так рада тебя видеть.
– И что тебе мешало увидеть меня раньше?
– Работа, Васенька, работа.
– Тогда, может быть, хоть сейчас отъедем на обеденный перерыв? В кафе неподалеку…
Не дожидаясь ответа, Вася положил руку на рычаг переключения скоростей, но я его остановила. Накрыла ледяную руку своей ладонью и тихо сжала:
– Я не могу, Васенька. Прости. Сегодня в доме аврал. На Новый год соберутся гости, мы готовим комнаты.
– Да что ты несешь?! – воскликнул Бармалей. – Какие комнаты?! У тебя что, обеденного перерыва нет?! Вы тут на каторге?!
В любой другой ситуации я признала бы эти слова справедливыми. Но, только стоя у ворот особняка, под камерами наблюдения, рядом с каптеркой, под завязку набитой охраной, я чувствовала себя в безопасности.
Сбегая из дома к другу, я натянула шапку до переносицы, прикрыла щеки воротником шубы и думала только об одном – дай бог, чтобы Вася не сильно вопил перед камерой, объясняя, что приехал к новой горничной Алисе Ковалевой. Дай бог, чтобы рядом не было никого, кто мог бы расслышать имя и опознать во мне другую горничную…
Я не могла рисковать – тем более другом! – отъезжая от ворот. Не имела права. Иначе весь план полковника пошел бы насмарку. Если кто-то опознает во мне другую горничную, я подведу людей.
Кое-кого смертельно.
– Прости, Васенька. Мне правда некогда.
Положила конверт поверх приборного щитка, повернулась к дверце, но Василий, перегнувшись через меня, нажал на кнопку блокировки двери.
– Прости, Алиса, прости, – забормотал он. – Останься. Я дурак.
«Ты не дурак, Василий, – мелькнула мысль. – Это жизнь у меня такая. Дурацкая. Все шиворот-навыворот».
Примерно полчаса, пытаясь забыть о небольшой размолвке, мы перебрасывались фразами, воспоминаниями, новостями.
Белый конверт, как разделительная точка, лежал под ветровым стеклом.
Пока я шагала обратно через заснеженный парк, замерзла. Не снимая шубки, свернула к винтовой лестнице – и почти сразу столкнулась с Сергеем.
Немного опухший, видно, только из постели – от затворника-вуайериста я знала, что, не дождавшись меня вчера в библиотеке, Сергей уехал в город и возвратился только под утро, – он перегородил мне дорогу. Стоял на три ступени выше и улыбался.
– Привет!
– Доброго вам утра, – зябко ежась, отозвалась я.
– Я видел, ты выходила к воротам…
– Да, приятель навещал.
– Приятель?
– Да, да, приятель. Вместе в школе учились.
Сергей спустился ниже, взял меня за указа тельный палец и легонько тряхнул руку:
– Я думал… даже надеялся… что ты придешь в библиотеку.
Боже, еще один скучающий барчук!
– Я устала, Сергей. Работы было много.
– А сегодня? – Не выпуская моего пальца, он заглянул в глаза, гипнотизируя и как бы вытягивая из меня ответ – да.
В кармане шубки запиликал сотовый телефон, на его дисплее высветился городской номер этого дома.
Прижимая трубку к уху и говоря «слушаю», я нисколько не сомневалась, чей голос услышу.
– Алиса, – тихо прошелестел из трубки Ар тема, – не могла бы ты принести мне чистый носовой платок.
«А бумажной салфеткой, которых пруд пруди в бункере, вам не комильфо пользоваться?!» – чуть не взъярилась я. Оглянулась через плечо на входную дверь, украшенную в уголке камерой наблюдения, и едва удержалась от желания показать язык.
– Хорошо, – проговорила сдержанно и выдернула палец из цепкой руки германского гостя. – Все, Сергей. Труба зовет.
– Так я могу надеяться?! – крикнул мне в спину ландшафтный дизайнер.
Я на ходу пожала плечами.
Сегодня вечером возле Артема, безусловно, будет его мама, но болтать с кокетливым дизайнером под прицелом кинокамер я как-то опасалась. Случись что, осмелеет германский гость, чует мое сердце – оживет «коматозник». Очумеет от чувства зависти – его Золушку окучивает лукавый друг! – приковыляет на костылях с разборками. Объявится перед только что приехавшим из-за границы другом – оплошность небольшая. А скуки меньше.
Зачем же провоцировать? Мужики от безделья и не на такое способны…
(Или я много себе начисляю? Какое из меня яблоко раздора? Так… вишенка в сиропе из скукоты…)
Но как оказалось чуть позже, начисляла я себе по справедливости. Мужики словно сговорились устраивать мне сцены.
(Надо будет позже в гороскоп заглянуть. Не исключено, что у всех девиц-скорпионов сегодня напряженный день. Звезды на небе сложились в определенную комбинацию и заставили скорпионское окружение бряцать копьями по пустякам.)
– Сергей назначил тебе свидание? – спросил очумевший от закрытого пространства принц.
– Не обращай внимания, – отмахнулась я.
– А ты? Ты обращаешь?
Я положила левую руку на «подоконник», склонилась лицом к лицу прынца и четко выговорила:
– Ты что, с ума сошел?
– Почему? – отшатнулся «заключенный».
– Какие свидания?! На кухне тонна нечищеного серебра!
Вот так. Наотмашь, показательно. «У вас, синьор, от праздности одни глупости на уме! А у нас, трудящихся девушек, заработная плата начисляется в пересчете на килограмм отчищенного хрусталя, фарфора, туалетного кафеля и столового серебра! Не забивайте голову пустяками!»
Да-а-а, звезды мне определенно пакостили в тот день. За час я умудрилась качественно обидеть троих мужиков. Одного конвертом и отказом, второго просто отказом, третьего намеком на разницу положения хозяйского сынка и труженицы-горничной.
(И с чего это я взяла, что Алле живется куда как весело?!
Оказывается, отбиваться от поклонников занятие не легкое.)
Хотя… будь трезвой, Алиса. Какие из них поклонники? Один – друг детства, другой – чужой приятель, третий…
Третьего ты просто придумала. Вписала в роман и ищешь совпадений…
Тридцать первое декабря начинается рано для трудящихся девушек. Дома я позволяла себе подольше поваляться в постели, добирая сна для бессонной ночи, запасаясь им. В чужом доме этого права меня лишил будильник, поставленный на половину восьмого.
Почистив зубы в душевой бок о бок с хмурой Риммой Федоровной и энергичной (лейтенантом) Светой, я спустилась на кухню – и тут узнала неожиданную новость.
– Алиса, ты поступаешь в распоряжение Ирины Владимировны, – сказала Ворона, разглядывая меня с некоторым удивлением. Кажется, Клементина Карловна еще с вечера примерила меня на мытье крыльца, глажку скатертей или иную повинность, но от хозяйки пришло четкое указание: Алису на работу не ставить, отослать ко мне.
«Оказывается, можно было выспаться, – огорчилась я. – Ирина Владимировна поздно поднимается в выходной день…» Тридцать первое декабря падало на субботу.
Но довольная, по большому счету, подобным распределением обязанностей, я прихватила чашку с кофе и бутерброд и поплыла обратно в келью.
Ворона меня не остановила. Проводила задумчивым взглядом и пустилась раздавать приказы подчиненной братии.
Из кельи меня вызвали только в полдень. Велели накрыть для Ирины Владимировны завтрак в малой гостиной – почему-то Вяземская предпочитала эту комнату, «английскую» гостиную, остальным помещениям особняка – и отправили со мной газеты и корреспонденцию. Толстую пачку поздравительных открыток.
Я налила чай в большую тонкостенную чашку, Ирина Владимировна сказала «спасибо» и указала на соседнее кресло:
– Садись, Алиса. Тебе и всем пора привыкать к твоему особому положению в доме.
«Ах, вот почему меня сегодня освободили от работы по дому! По сценарию хозяйка уже должна знать о моей «беременности». И не может позволить матери своего будущего внука заниматься поденщиной… Это выглядело бы нелогично».
Чувствуя, как сжимается сердце, я опустилась в кресло и зажала ладони между колен.
– Чаю хочешь? – откусив крохотный кусочек от тоста с сыром, спросила Вяземская.
– Нет, спасибо, – охрипшим голосом прошептала я.
– А зря. Чай превосходный. – Отпив глоток, Ирина Владимировна промокнула губы салфеткой и посмотрела в мои поблескивающие страхом глаза. – Боишься?
– Да.
– Не бойся. Я буду рядом. Артем по мониторам введет тебя в курс дела, «познакомит» с семьей. Не бойся. Никто тебя не съест.
Хотелось верить. Но план введения меня в семью, предложенный Муслимом Рахимовичем, предполагал не просто нервотрепку, а нокаут. Удар по всей фамилии. Хлесткий и внезапный. Как проверка боевой готовности и неожиданный выпад в сторону неизвестного противника.
Муслим Рахимович надеялся, что, получив удар в солнечное сплетение, противник себя выдаст. Хотя бы дрогнет: щекой, глазами, бровью, собьет дыхание…
– …Я купила тебе вечернее платье и туфли, – продолжала Ирина Владимировна. – В туфлях удобная колодка, надеюсь, я угадала с размером… Пакеты в моей комнате, перенесешь к себе, оденешься, когда… когда будет нужно. Хорошо?
– Да, – сглотнув ставшую вдруг тягучей и вязкой слюну, сказала я.
(Интересно, что чувствовала бы Алла в этой ситуации? Воодушевление? Прилив адреналина? Желание отомстить компании богатеев, ворвавшись в их ряды?
Или – страх? Нормальный, живой, не книжный…)
Я трусила с полнейшей самоотдачей. И порой желала оказаться временно беременной, дабы не быть насквозь фальшивой. Если судить по книгам и рассказам подружек, беременная женщина обретает особенную плавность движений. Начинает оберегать себя, как драгоценный переполненный сосуд, светиться изнутри.
Удастся ли мне не издать фальшивой ноты?!
Последний день насыщенного, переменчивого года тянулся бесконечно. Как завершающий аккорд, он грянул, ударил по натянутым нервам и, вызвав дрожь во всем теле, остался глубоко внутри, вибрируя в сердце и пробегая волнами по клавишам позвонков. Я чувствовала себя пациентом, ожидающим пересадки души. Ждала ночного застолья, как сложной операции, собиралась с силами.