Внезапное ощущение глубокой вселенской несправедливости пронзило Зефиреллу Мортис
«Она действительно не виновата!» – крикнула бы она, если бы смогла.
Родители Чена приехали в Штаты задолго до его рождения, и слова «ассимиляция» и «адаптация» являлись для него чистой абстракцией. Чен был высок и худощав, но казался меньше ростом из-за сутулости. Он предпочитал очки в роговой оправе и не умел носить даже самую элегантную с иголочки одежду. На его нескладной фигуре книжного червя любой костюм выглядел мятым и мешковато сидящим. В университете он ничем не выделялся, разве что рассеянностью, и доводил до бешенства некоторых преподавателей способностью переключать любую тему научной беседы в интересующее его русло. Причем ораторским искусством Чен не обладал, и мало кто видел рациональное зерно в его косноязычных рассуждениях. Подозревали даже, что свои блестящие научные доклады он пишет с чьей-то высокопрофессиональной помощью. Исключением был профессор Шаров, странный малообщительный старик, приехавший из России еще в конце прошлого века. Он всегда терпеливо выслушивал Чена, и не без его поддержки и советов юноша все-таки окончил университет и поступил на работу в солидную исследовательскую компанию. Чен ходил туда с неохотой, ему казалось, что жизнь его проходит зря, но найти более достойного применения способностям он не пытался. Чен орудовал цифрами и формулами с ловкостью умелого жонглера, в его чётком аналитическом уме выстраивались и топтались в ожидании великих дел целые армии идей, готовые к прорыву во многих областях науки.
Умерший вскоре в Шанхае двоюродный дядя оставил Чену в наследство процветающую фирму. Молодой человек воспрянул духом и, не особенно горюя по дяде (они никогда не виделись), но с огромной благодарностью, бросил скучную работу и основал собственную компанию. Большую часть суток он проводил один или с Шаровым, возясь с доведенными им до ума компьютерами, сканерами, анализаторами и прочими приборами, которые теперь были ему по карману. Многие из них Чен придумал лично, и даже мрачный Шаров иногда не мог сдержать восхищения при виде некоторых особо хитроумных агрегатов. Чен, сидя в окружении мониторов и аппаратных блоков, молча улыбался в ответ и плел пальцами изысканную вязь отточенных движений над виртуальными клавиатурами.
Он не интересовался социальными сетями, но однажды Шаров (он, как с удивлением узнал Чен, решил на старости лет искать себе подругу жизни) ткнул пальцем в пришедшее ему письмо.
– Она для тебя, парень, – хмыкнул он, – какая-то одержимая.
Чен был тронут. Он никогда не пытался познакомиться с девушками – его тщательно скрываемой тайной была болезнь с неприятным названием гаптофобия – боязнь прикосновений. Мать и отец с детства водили его по врачам, но никто не смог помочь мальчику. И теперь Шаров предложил ему наиболее простой выход. Чен наделся, что роман так и останется виртуальным, не задумываясь о том, что не всех девушек устраивают подобные отношения. Зато теперь, в разговоре с редкими знакомыми, можно отказываться от совместных мероприятий, с полным правом говоря: «Извините, у меня сегодня встреча с девушкой». Чен не любил и не умел врать.
Ее звали Эмили Пирсон и она читала мысли. Вернее, она обладала особо обостренной интуицией и наблюдательностью, а также склонностью к анализу и гибким умом. Чен припомнил, что встречал ее в университете – она училась на лингвиста. Когда-то ее отец, норвежец по происхождению, проезжал на байке через индейскую резервацию и увидел мать Эмили. Она была дочерью шамана, наследницей древних традиций, но определенно – не красавицей. Тем не менее, ее веселая улыбка и приятные манеры покорили скандинава, и он потом не раз возвращался повидаться с очаровательной девушкой. Когда родилась дочь, они переехали в город, но с возрастом Эмили все чаще приезжала в резервацию и охотно перенимала обычаи своего народа.
Чен виртуально познакомился с ней и был поражен. Она единственная понимала его теории с полуслова, хотя училась по другой специальности. Именно ей первой он рассказал о Зефирелле Мортис, пока безымянной.
– Надо обезопаситься от этой дряни, – заметил он, – люди все чаще полагаются на электронику, а ведь случись что, многие знания тю-тю.
– Кто бы говорил, – расхохоталась в ответ Эмили, – ты, компьютерная душа!
– Ну да, – ответил Чен с напускной серьезностью, – не спорю. Величие моего гения в том, что я понимаю уязвимость техники. Тут я кой-чего проанализировал. Помнишь мою теорию информационных туннелей и мемориол? Я ведь беру данные прямо с Хаббла – что-то непонятное движется к Земле. И представь себе, мемориолы исчезают, как будто их стирают или… пожирают.
– Гений, – по-матерински ласково сказала Эмили, – давай звать твою дрянь Зефиреллой Мортис. На крыльях ветра смерть приходит… Кстати, в древности под словом «зефир» подразумевали разные виды ветра… от легкого ветерка до урагана.
– Гм. Сразу два разных искалеченных языка в названии, – протянул Чен, – звучит неплохо, эдакий коктейль и попурри из Голливуда! Но, по-моему, про смерть это как-то слишком пафосно.
– Что ты знаешь о смерти! – у Эмили еще хватило сил фыркнуть.
Она отключилась и позвала медсестру. О том, что подруга умирает от рака, Чен не подозревал.
Их разговор подтолкнул Чена всерьез заняться проблемой защиты информации. Он никогда не одушевлял объекты своих исследований, но гибнущие мемориолы, эти открытые им узелки памяти на тонких нитях, пронизывающих Вселенную, было жаль до слез. Он быстро продвигался вперед под одобрительные слова Эмили Пирсон – они звучали все слабее и слабее, и на экране монитора ее лицо выглядело все более осунувшимся и приобрело желтоватый оттенок. Чен был вполне удовлетворен результатами, но для завершения работы ему не хватало последнего звена – Зефиреллы Мортис.
Закрыв глаза и сконцентрировавшись, сколько хватало сил, в ночной тишине больницы Эмили Пирсон искала следы Поглотительницы. Зефирелла Мортис была совсем близко, просачиваясь сквозь планеты Солнечной системы. Когда она пересекла орбиту Юпитера, Эмили Пирсон поняла, что победила. Помогли ли ей духи предков или то, что сама она представляла собой уникальное явление, новое ответвление на эволюционном древе, но Эмили коснулась Зефиреллы Мортис и держала ее до последнего, давая другу возможность применить все свои способности, чтобы разобраться в механизме функционирования бесплотного и опасного существа.
Зефирелла Мортис не могла решить, как отнестись к прикосновению Эмили Пирсон. Но желание поглотить новую информацию неудержимо тянуло ее к этому необычному представителю знакомого ей вида. Она чувствовала силу разума Эмили и понимала, что силы, поддерживающие этот разум, становятся все слабее и слабее.
Чен как раз находился на связи с Эмили, когда Поглотительница погрузилась в роскошную зелень парка, окружавшего больницу.
Чен был страшно бледен и расстроен. Эмили наконец-то сказала ему правду. Она не старалась, как прежде, замаскировать больничную аппаратуру весёлыми занавесочками и пледами, а лежала на белой простыне, сосредоточенная и серьезная, в плену разноцветных проводов. Чен горько сожалел, что был слишком занят и ослеплен своей одержимостью, чтобы заметить болезнь и помочь подруге – никогда у него больше не будет такой!
– У меня есть тайное имя, – тихо произнесла вдруг Эмили, – меня зовут Белое Облачко. Его знает только один человек!
Чен не мог понять, зачем она это говорит. Но если это важно для Эмили… Что ж, она останется в его памяти Белым Облачком, а не Эмили Пирсон.
– Спасибо, что доверилась мне, – сказал он.
Эмили прочитала его мысли и улыбнулась.
– Внимание! – прошептала она. – Что бы ни случилось, поймай ее!
Чен включил все возможные анализаторы, голодная Зефирелла Мортис ворвалась в палату. Экраны виртуальных мониторов расползлись синими пятнами перед глазами Чена и исчезли. Мощности больничной аппаратуры, высасываемые Поглотительницей, дали сбой. Погасли экраны, отключились автокапельницы и другие приборы жизнеобеспечения, почти сразу вышел из строя резервный блок, а через несколько минут умерла Белое Облачко.
Перед Ченом на мгновение (или ему показалось?) возник один из виртуальных экранов.
«Я люблю…» – успел прочитать он.
Чен молниеносно пустил в дело сканеры и анализаторы, работающие по принципу, открытому им с помощью Эмили – Белого Облачка. Из чащи энергетических полей стрелой вылетел Рыжий Хвост – невидимый охотник, самая лучшая ищейка во Вселенной. Прадедушка Эмили когда-то дал эту кличку своему охотничьему псу – четвероногому подарку белого человека. Рыжий Хвост был хитер, вынослив, неутомим, обманчиво ласков с чужими и бесконечно предан членам семьи. Он прожил очень долго для собаки, и за его щенками приезжали в резервацию многие годы.
Зефирелла Мортис покинула палату так же стремительно, как появилась. Она все делала быстро. Через какое-то время Чен засёк ее над Атлантикой. Зефирелла Мортис зачем-то спешила в Европу. Чен зорко следил за путешествием Поглотительницы. Но она ела очень мало, равнодушно проносясь мимо источников информации, представляющих для нее ценность. За ней неотступно следовал Рыжий Хвост – он поглощал солнечную энергию и не трогал мемориолы.
Последней остановкой Зефиреллы Мортис был маленький французский городок недалеко от немецкой границы. Чен следил за ней с растущим в душе недоумением. Она посетила старинный дом-музей, когда-то принадлежавший графам д’Анжу, заглянула в архив, прогулялась по монастырю. Монастырь этот получил широкую известность благодаря ценнейшим рукописным и первопечатным книгам, на удивление историков сохранившимся в отличном состоянии со времен Средневековья. Нюх Рыжего Хвоста работал безупречно – Чен мог проследить перемещение Поглотительницы с точностью до сантиметра. Через несколько дней Зефирелла Мортис наконец-то покинула Землю и устремилась в Космос. Охотничий пес вернулся и незримый, виляя пушистым хвостом (Чен почему-то очень ясно представлял этот хвост), сел у ног хозяина. Он принес хорошую добычу.