— Я и не лезу на сцену, заметь. С репертуаром столетней давности. Прости, Лена, но тебе следовало выбрать другую песню. И я не слышал твои верхние ноты.
— Да уж, идеальным слухом ты похвастать никогда не мог.
Да что ж такое-то! Что за токсичная бабка! Сашка понимает, что Туманов в ярости. Его публично унижают, а он скован рамками приличия, потому что наставник, потому что мужчина, в конце концов. Их беседа и так похожа на кухонные разборки старых супругов.
— Елена, я помню ваше выступление на «Песне года», — вдруг приходит на помощь Тамара. — Это было красиво, нежно, музыкально. И сейчас мы все, я уверена, с удовольствием вспомнили замечательную мелодию нашей юности. Спасибо вам за минутку ностальгии!
Тут просыпаются наконец модераторы, заставляя зрителей подскакивать и орать «Браво», как они делают после каждого номера. И странной тётушке ничего не остаётся, кроме как уйти со сцены под аплодисменты. Всеволод Алексеевич натянуто улыбается. Понимает, что все камеры сейчас сфокусированы на нём. Провожает тётушку взглядом, поворачивается к наставникам.
— Ну, ничего не поделаешь, друзья! Такова жизнь. Кто-то уходит со сцены, кто-то приходит. Творческое долголетие — штука очень редкая. Надо философски ко всему относиться.
Тамара согласно кивает с такой же вежливой улыбкой. Сашка уже вздыхает с облегчением, но в этот момент раздаётся голос Петренко.
— А я не согласен! Я лично не могу относиться философски, потому что ситуация отвратительная! Женщина была достойна пройти дальше! Она замечательно пела.
— Ну так и оставил бы её, Коль! — не выдерживает Всеволод Алексеевич.
И Сашка понимает, что он на пределе. Надо объявлять перерыв и как-то его успокаивать. Ему вообще такие нагрузки не нужны, а нервные — уж тем более. Сейчас и сахар, и астма, всё сразу начнётся. Хорошо, если ещё не давление в придачу.
— А то ты не понимаешь, почему я не оставил!
— Ну вот и сиди молча!
— Перерыв! — раздаётся голос режиссёра.
Сашка срывается со своего места к сокровищу и видит, как он сползает в кресле. Натурально сползает, откинувшись на спинку и безвольно свесив руки с подлокотников. Глаза прикрыл, лицо бледное-бледное.
— Всеволод Алексеевич! Что? Плохо?
Открывает глаза, а взгляд мутный, плавающий. Совсем нехорошо.
— Так, надо отменять съёмку и ехать домой немедленно.
— Нет, — голос звучит твёрдо и с внешним видом совсем не соотносится. — Даже не вздумай. Сейчас быстренько всё доснимем, чуть-чуть осталось. У тебя есть пшикалка?
— Чего? Какая ещё пшикалка? — Сашка даже растерялась. — Ингалятор, что ли?
Ингалятор есть, на всякий случай, но зачем ему? Дышит он как раз абсолютно нормально. Тут или сахар, или давление, или общая усталость. Или всё вместе.
— Нет. Которой сосед наш, таксист спасается.
— Нитроспрей, что ли? Господи, ещё не хватало. Вам зачем? Сердце болит?
Мотает головой.
— Нет. Но он вроде им хорошо так реа… Реанимируется, вот!
— Пошли в гримёрку. Чай вам надо, крепкий. И сахар проверить. А нитроспрей мне надо пшикать, с вами и вашими Леночками.
Сашка ворчит, чтобы хоть как-то отвлечь и его, и себя. Уводит в гримёрку, где, к счастью, никого нет. Тамара и Петренко, видимо, решили свежим воздухом подышать. Или в очереди стоят, в общий туалет. Сахар оказывается низким. Уже легче, поднять проще и быстрее, чем сбить. Сашка быстро заваривает ему крепкий и сладкий чай, ищет в сумке конфеты.
— Здесь шоколадки есть, — Всеволод Алексеевич тянется к вазочке на столе. — Я отсюда возьму, хорошо?
— На здоровье.
Сашка старается сохранять спокойствие. Молча и грустно смотрит, как он расправляется с шоколадкой, как пристраивает ноги на подножку гримировального кресла, чтобы были чуть повыше, как проводит руками по лицу, забыв, что накрашен.
— Завтра весь день будем лежать, — говорит Сашка. — Подъёмы только до туалета.
— Напугала ежа голой жопой. Да с удовольствием.
Сашка хмыкает. Не совсем всё плохо, раз звучат приколы в стиле Туманова.
— А когда вам надо будет репетировать с вашим собесом?
Туманов пожимает плечами.
— Я ещё не уточнял у организаторов, что там от нас требуется. Всё потом. Когда этот чёртов день закончится.
Под предлогом дамских надобностей Сашка выскальзывает из гримёрки, оставив Туманова допивать чай. Но идёт не в туалет, а к редактору. Самому главному из тех, что в зале. Выше него только режиссёр, а дальше директор канала.
— Всеволод Алексеевич плохо себя чувствует, — без предисловий начинает она. — Но не хочет срывать съёмку. Давайте как-нибудь так сделаем, чтобы для него всё закончилось сегодня побыстрее.
— Это невозможно, — пожимает плечами редактор. — Есть регламент поединков. Съёмки закончатся, когда все наставники…
— Съёмки закончатся прямо сейчас, если Туманов развернётся и уедет, — перебивает Сашка. — Вы мне ещё про беспристрастный отбор расскажите. Про честные выборы и доброго дедушку Ленина.
— Какого Ленина? — ошарашенно переспрашивает редактор.
— Который в Мавзолее. Лежит. Значит так. Меняйте местами ваших конкурсантов. Давайте быстренько отснимем два номера с Тумановым, он скажет на камеру всё, что должен, и мы поедем домой. Остальных доснимете без его бесценного мнения. Потом монтажом добавите его светлый лик. Я думаю, это не сложно.
— Но…
— Вы хотите, чтобы он тут свалился? Скорую вызывать, вот это всё? Завтра во всех газетах… Оно вам надо?
— Я понял…
— Чудесно!
В результате на съёмку ушло каких-то полчаса. После чего режиссёр объявил, что Всеволоду Алексеевичу нужно срочно уезжать на правительственный концерт, поэтому он может быть свободен, остальное доснимут без него. Надо было видеть изумлённое лицо Туманова. Но возражать не стал, позволил Сашке себя увести. В гримёрке она быстро покидала его вещи в сумку, подхватила кофр.
— Всё взяли, ничего не забыли? Поехали, машину нам уже подали.
— Куда поехали-то? На правительственный концерт? — усмехается он.
— Ага. В Кремль. А остальные пусть молча завидуют.
Всеволод Алексеевич качает головой, но улыбается.
— Далеко пойдёшь, девочка. Так даже Ренат не борзел.
— Личный интерес, Всеволод Алексеевич. Хочу быстрее оказаться с вами в постели. У Рената такой мотивации не было.
— И слава богу, — хмыкает Туманов и идёт к машине.
Вроде бы довольный жизнью. А это для Сашки самое главное.
За ночь Сашка просыпается раза три. Или четыре. Она уже сбивается со счёта. Волевым усилием ненадолго проваливается в сон, но снятся ей чёртовы съёмки шоу, а смутная тревога не даёт уснуть крепче, перейти в ту стадию, где уже нет сновидений. Просыпаясь, Сашка сначала прислушивается, потом садится и берёт телефон, чтобы посветить на Туманова. Ночника в его московской спальне нет, шторы плотно задёрнули — улицы в Москве хорошо освещены, а свет мешает Всеволоду Алексеевичу заснуть. Впрочем, если учесть, как он вымотался накануне, ему бы уже ничего не помешало.
Когда Сашка, в очередной раз проснувшись, касается рукой его шеи — ей привычнее и надёжнее проверять температуру именно так, — Всеволод Алексеевич не выдерживает.
— Ты успокоишься сегодня или нет?
— Ой. Простите, Всеволод Алексеевич. Я не хотела вас будить.
— А чего ты хотела, прыгая по кровати в четыре часа утра? Меня укачать?
Сашка невольно косится в телефон. Четыре ноль две. Всё же чувство времени у него потрясающее.
— Ложись уже и спи, неугомонное создание.
— Вы нормально себя чувствуете?
— Да! Я хочу спать!!! В остальном — просто замечательно! Ещё раз разбудишь, выставлю в спальню Зарины!
И, недовольно пыхтя, переворачивается на другой бок, к ней спиной. А Сашке всё равно не спится. Она думает про шоу, про команду стариков, с которой теперь надо репетировать, про Москву, в которой им придётся жить неизвестно сколько, про его растёртую ногу, которую он накануне даже обработать не дал. Потребовал, чтобы его не трогали до утра, и завалился в кровать.
Ещё и дом этот чужой. В Прибрежном она бы сейчас вылезла тихонечко и ушла на кухню, или на любимом крыльце устроилась с сигаретой. А здесь ей некомфортно без него даже на расстоянии десяти шагов.
Спать ей уже не хочется совершенно, и Сашка снова тянется за телефоном. Искать ей там особенно нечего, машинально пробегает по соцсетям, где ей тоже давно ничего не интересно. И как-то неосознанно вводит в поисковую строку «шоу «Ты — звезда». Фильтр по дате публикации. Искать информацию она умеет очень хорошо, годы фан-клубной слежки научили. Публикаций мало, шоу ещё не вышло на экраны, когда бы? Только первый материал отсняли. Но на третьей странице бесконечных анонсов и заметок о прошлых сезонах Сашка вдруг находит ссылку на некий форум массовки. И через пару минут уже читает длиннющую ветку: зрители, сидевшие в павильоне, пока длились съёмки, делятся впечатлениями от увиденного. Намётанный взгляд сразу выхватывает из текстового потока фамилию «Туманов». И чем больше Сашка читает, тем поганее становится и без того плохое настроение.
«На Туманова просто невозможно смотреть, он еле ходит!»
«Откуда этого старика выкопали? Он того и гляди зубной протез выплюнет!»
«Туманов неприятно удивил. Мне кажется, он завидует всем участникам. Такие комментарии высокомерные отпускает!»
«Где вы слышали его комментарии? По-моему, он просто спит в кресле!»
Сашка специально дочитывает до конца. Хороших комментариев нет. А за ту тётку с песней про весну его чихвостят ещё на трёх страницах. Мол, уж он-то должен был её узнать и пропустить в финал хотя бы из ностальгических чувств.
— Нет у него никакого зубного протеза, — шёпотом ворчит Сашка, и всё же вылезает из кровати, чтобы перекурить прочитанное. — Съёмного, по крайней мере.
— Чего у меня нет?!
— Ой…
Всеволод Алексеевич зажигает свет над своей половиной кровати и садится с самым скорбным видом.