М-да. Ещё бы ты помнил свой выпускной вечер, сокровище. Но Сашка рада, что он сегодня в ударе. По крайней мере, не будет комментариев в Интернете, что Туманов спит в кресле наставника.
От команды Петренко в финал выходит вполне ещё молодой дядька с академическим вокалом, явно всю жизнь занимавшийся пением. От Тамары — та самая казачка, народница, которую она взяла первой. Только в финале она поёт не казачью песню, а «Оренбургский пуховый платок», не оригинально в тот самый платок на сцене и кутаясь.
Троих финалистов выстраивают на сцене и объявляют последний этап зрительского голосования. Сашка следит за Тумановым. Спокоен как удав. Чёртиков в теперь уже бесполезном блокноте рисует, щурясь. Ну да, очки надеть, чтоб чёртиков рисовать, как-то неудобно.
— И побеждает Галина Леонидовна! — орёт в микрофон ведущий.
Сашка переводит взгляд на сцену. Это кто? А, «Шульженко». Даже странно, что она Галина Леонидовна. Всеволод Алексеевич ехидно улыбается. У него прямо на лице написано «я же говорил». Дядька от Петренко объективно пел лучше. У казачки народный голос пока без всяких признаков «шатания». А победила бабулечка божий одуванчик. Потому что ей почти девяносто, и она милая. Она ещё и волнуется, чуть стойку микрофона не уронила, ведущему приходится её придерживать за локоть. Сашка даже прикидывает, есть ли у неё в сумке что-нибудь успокоительное на случай, если стресс для бабушки окажется слишком сильным.
— Но прежде, чем наградить победителя, мы должны наградить её наставника! — вещает ведущий. — Всеволод Алексеевич, пожалуйте на сцену, мы вам статуэтку вручим.
Довольный Туманов резво ковыляет на сцену, получает статуэтку в форме золотого микрофона, обнимает победительницу, которая едва достаёт ему до плеча.
— Я очень рад, что Галина Леонидовна победила! И счастлив получить эту награду! — торжественно выдаёт он.
— И мы рады, Всеволод Алексеевич. Только вы в статуэтку говорите, — ехидно замечает ведущий.
Туманов и правда держит статуэтку как настоящий микрофон, у рта. Чисто машинально. Сашка знает, что он и в стакан может говорить, и в бутылку с шампунем. У него уже рефлекс за столько лет выработан.
— А как же… — на секунду теряется Туманов.
— У вас радиомикрофон, — напоминает ведущий.
Зрители смеются. Не зло, скорее, умиляются. Все рады, что бабулечка победила, что Туманову статуэтка досталась. Такой классический финал, какой и должен быть у шоу с меткой «шестьдесят плюс». Но Сашка провожает ведущего очень недобрым взглядом. Потому что видела, как смутилось сокровище.
Финальная песня, аплодисменты, цветы, занавес. Съёмка окончена, всем спасибо. Сашка тут же срывается к Туманову. С ним всё в порядке, он пока ещё даже бодрячком, улыбается, жмёт руки своей команде, желает всем творческих успехов и потихоньку отступает к выходу. Потому что зрители уже сошли со своих мест и стремятся к нему и другим артистам.
— Всеволод Алексеевич, можно с вами сфотографироваться? — звучит откуда-то сбоку.
— Простите, ребята, очень спешу на следующие съёмки! — машет он рукой и, приобнимая Сашку на ходу, скрывается в проходе.
Через минуту они уже в гримёрке, и Туманов закрывает за собой дверь на щеколду. Сашка даже забыла, что он может так быстро ходить.
— А до машины как доберёмся? — уточняет Сашка.
— Да сейчас модераторы зрителей выгонят на улицу, и мы спокойно выйдем. Как раз есть десять минут переодеться и водички выпить.
— А какие у вас могут быть следующие съёмки в половине двенадцатого ночи?
— Саша, не придирайся.
Он всё-таки устал. Пытается расстегнуть бабочку, а пальцы не слушаются. Сашка подходит, помогает.
— И что дальше будет с участниками шоу?
Смотрит на неё удивлённо через зеркало гримировального столика.
— А что с ними должно быть? Разъедутся по домам. Петь в своих сельских клубах и на городских праздниках. Может быть, местные газеты про них напишут.
— И всё?
— А ты думала, телеканал возьмёт их в ротацию и будет снимать в «Голубом огоньке» и финале «Песни года»?
— Ну… Если звёзды зажигают, то это кому-нибудь нужно. А звёзды зажгли…
Туманов фыркает.
— Я тебя умоляю, Сашенька. Молодые-то никому не нужны, а этот пенсионный фонд…
Цинично. Но в целом справедливо. Сашка хочет ещё что-то спросить, но замечает, как он откидывается на спинку кресла, прикрыв глаза, и понимает, что он очень устал. И что вопросы ему не нравятся. И что он, наверное, слегка ревнует, что никому не известные пенсионеры, порой старше его, оказываются в центре внимания. Слава богу, что его тоже сегодня обласкали, статуэтку вручили. Не забыть её домой забрать, кстати.
Сашка начинает потихоньку собирать вещи, засунув свои вопросы и комментарии куда подальше. Примерно туда, где уже лежат все её представления о справедливом телевидении, которое ищет новые лица и таланты. Да и зачем лично ей новые? Когда есть один, бесконечно любимый и в меру затраханный талант.
Кутюрье
— И я всё равно решительно не понимаю, зачем мы туда едем.
Сашку раздражает примерно всё. Во-первых, отменился вечер отдыха, хотя Всеволод Алексеевич клятвенно обещал между съёмками «Ты — звезда» лежать в постели. В крайнем случае, на диване. Как же, полежал. Один день максимум. А потом то участники его команды репетировать припрутся, то он с ними на репетиционную базу Мосфильма едет, то вот, пожалуйста, светский выход. Туманов в своём репертуаре. Во-вторых, в салоне такси явно пахнет табаком. Нет, понятно, чья бы мычала. Но одно дело курить дома в форточку, другое — постоянно дымить в замкнутом пространстве. Сашка же не за себя опасается, а за одного товарища, беззаботно рассматривающего столичные пейзажи через тонированное окошко. В-третьих, сам факт, что он вытащил её на чей-то там день рождения, Сашку бесит. Она так и знала. Стоит оказаться в Москве, и у него тут же найдётся миллион дел, старых знакомств и способов весело провести вечер. Нет, если ему хочется, ради бога. Но он же один не пойдёт, потому что мало ли что… А Сашке на гламурных тусовках что делать? Она никого не знает, зато старые знакомые Туманова будут рассматривать её под микроскопом. И завтра ещё пара статей появится в каких-нибудь жёлтых газетах.
— Сашенька, там не будет никаких журналистов, это закрытое мероприятие. Ну пойми, я не могу отказать старому другу. Может быть, это его последний день рождения.
— Ещё лучше, — фыркает Сашка. — Ему исполняется сто?
— Намного меньше, он моложе меня.
— А с чего тогда похоронные настроения?
— У него болезнь Паркинсона.
— Что?
Сашка аж заходится в кашле и резко поворачивается к сокровищу. Вот он вовремя сообщил. По дороге в ресторан. А сокровище сидит такое невозмутимое, красивое до слюнотечения — в белой рубашке с голубым шейным платочком и голубом же лёгком пиджаке. Хоть сейчас на сцену. Сашке вот в бежевом брючном костюме, им же когда-то купленном, но надетом всего пару раз, далеко не так комфортно. Она бы джинсы предпочла.
— И давно?
— Уже три года.
Сашке становится нехорошо.
— Всеволод Алексеевич… Как бы вам объяснить… А вы вообще знаете, что это за болезнь такая?
— Сашенька, я давно живу на свете…
Его любимая присказка, особенно когда надо развенчать какие-нибудь её иллюзии на его счёт.
— Я в курсе. Но может, вы этой областью знаний не интересовались. Всеволод Алексеевич, я боюсь, что юбиляр будет несколько…кхм…не в той форме, чтобы принимать поздравления.
— Он не юбиляр, у него обычный день рождения. Саша, я понимаю, что мы едем на праздник к тяжело больному человеку. Именно поэтому я согласился. Мне позвонил его помощник, сказал, что Яков Моисеевич видел меня в шоу «Ты — звезда» и поручил уточнить, в Москве ли я, и пригласить на праздник. Всё очень удачно совпало.
— Да уж куда удачнее, — ворчит Сашка. — Сейчас второй выпуск шоу выйдет, вас ещё на пару корпоративов пригласят. Раз уж вы в Москве. Так а кто он, ваш Яков Моисеевич? Не помню такого имени среди ваших авторов.
— А он не автор. Он кутюрье. Ну в то время, когда он начинал, его профессия называлась портной. И он одевал всю нашу эстраду ещё в советское время. По крайней мере, старался одевать красиво, по возможностям тех лет.
— Постойте! — Сашку осеняет. — Так это Покровский, что ли? Яков Покровский?
— Ну да, — кивает Туманов.
— Тот самый, который вас хотел… Кхм, ладно. Просто байка из жёлтой прессы…
Сашка аж смущается. Иногда надо всё-таки фильтровать базар. Она, конечно, привыкла говорить с ним на любые темы, но не на такие же. Мало ли, что она вычитала во времена своей бурной молодости о его не менее бурной молодости.
— Хотел меня трахнуть в туалете, да, Сашенька. Называй вещи своими именами.
И лучезарно улыбается. Настроение хорошее у человека. А Сашка прямо ощутила, как дёрнулась машина. Водитель тоже впечатлился.
— На каких-то съёмках дело было. Я пошёл, прости за откровение, пописать. Подхожу к умывальнику, наклонился, руки мою. А тут он, сзади подошёл. Лапы мне на талию положил и говорит: «Всеволод Алексеевич, ну что на тебе за брюки, право слово, ты где их взял? Приходи ко мне, я тебе нормальные сошью». Ну я и остолбенел. Слухи-то ходили давно. И, заметь, на дворе семидесятые годы, когда за такого рода интим грозит статья уголовная. Да и дико для нас это всё. В голове мелькают мысли: дать в морду, дать по яйцам, послать матом, убежать.
— И что вы выбрали?
— Последнее, — усмехается Всеволод Алексеевич. — Что, в твоей газете, или откуда ты эту историю знаешь, концовка была другой?
— Той же. Потом вы рыдали на плече обалдевшей супруги и жаловались на нанесённую вам душевную травму.
— И нечего язвить. У меня действительно была травма. Тем более, что хорошие брюки, да и вообще костюм мне бы не помешали.
— Тем не менее, вы подружились. Причём настолько, что спустя полвека готовы ехать к нему на день рождения. Терзают меня нехорошие подозрения…