Они шагают в кабину, поднимаются на самый верхний, третий этаж, где есть специализированный магазин новогодних украшений. Причём работает он весь год, летом торгуют искусственными цветами, осенью бутафорскими тыквами. Сашка не очень понимает, кому нужно столько тыкв, чтобы владельцы хотя бы аренду отбивали. Зато в декабре тут не протолкнёшься.
Сашка уже привыкла рядом со Всеволодом Алексеевичем ходить неспешно, тем больше её удивляют толпы взмыленных людей. Как будто Новый год уже завтра. И как будто, если они не купят последнюю гирлянду, праздник не наступит.
— Девушка, а у вас костюмы мышей есть? — с порога голосит тётка, задевая Сашку огромными пакетами. — Нет? Да что ж такое-то, нигде нет мышей!
— У нас есть, в подвале, — ехидно комментирует Всеволод Алексеевич.
— Не смешно, мужчина! — возмущается тётка и осекается. — Ой, это же… Вы же пели…
— И плясал, да, — хмыкает Туманов. — Автографы не даю, с поклонниками не фотографируюсь, счастливого Нового года!
И проходит вглубь магазина, подальше от кассы и людей, оставляя тётку в ступоре, обрабатывать информацию. Сашка хихикает. Вот теперь она уверена, что настроение у сокровища исправилось. Хотелось бы, чтобы надолго.
Догоняет его и обнаруживает, что Всеволод Алексеевич рассматривает шарики и фигурки из стекла.
— Нет, Саш, ну ты посмотри, сколько тут всего! Ёжик вот есть, лисичка. А это кто? Одноглазый.
— Это Дроссельмейер! Крёстный из «Щелкунчика». Вот же и сам Щелкунчик рядом лежит.
— Мать моя, а почему такой страшный-то? Нормально нарисовать нельзя, что ли? Детская игрушка называется. Дети по ночам писаться начнут.
— Ничего вы не понимаете. Дроссельмейер был моим любимым персонажем в сказке! И вообще одним из любимых книжных героев.
Всеволод Алексеевич на секунду зависает, а потом начинает смеяться.
— Ну конечно, как я сразу не понял. Старенький, седой и увечный, без глаза. Твой идеальный герой.
— Да ну вас! — фыркает Сашка. — Вы же не увечный.
— Не так явно, да.
Он всё ещё смеётся, а сам уже положил в корзинку и Дроссельмейера, и Щелкунчика, и ёжика с лисичкой. Переключился на шарики, причём гребёт всё подряд: и с Кремлём, нарисованным в реалистичной манере, и с Бэмби, нарисованным в манере мультяшной. Сашка смотрит на разномастные шарики и понимает, что у них будет самая пёстрая ёлка из возможных.
Когда в корзинке заканчивается место, Всеволод Алексеевич с сожалением цокает и идёт в соседний отдел, выбирать гирлянды. Класть гирлянды уже некуда, поэтому Сашка бежит до кассы за второй корзинкой. А когда возвращается, видит, что Туманов методично выносит мозг продавщице.
— А вот эти фонарики каким цветом горят? Белым? Белым тёплым или холодным? А можно включить проверить? Так, а снежинки? Почему красным? Девушка, где вы видели красные снежинки? Нет, ну если только пьяный Санта-Клаус сорвётся с крыши и проломит себе голову, то да, снег под ним будет красным. Или серо-зелёным… Сашенька, а какого цвета мозги?
Сашка видит вытянувшееся лицо продавщицы и довольное — Туманова, и понимает, что они не зря пришли в магазин, не зря сейчас отдадут целое состояние за шарики и гирлянды. Хорошее настроение, а значит, и хорошее самочувствие Всеволода Алексеевича стоят намного больше.
— Серого, — авторитетно подтверждает она. — Но красный там тоже будет. Так что берите красные снежинки, они вполне правомерны.
— Да ну, извращение какое-то. Давайте белые фонарики. А у них последовательное подключение или параллельное?
— С последовательным не производят гирлянды уже лет сорок, — фыркает продавщица.
— Тридцать. В моём детстве они ещё были, — мрачно поправляет Сашка.
В голосе продавщицы ей чудится агрессия, а агрессия в сторону её сокровища неприемлема. Даже если сокровище само довело бедную женщину до нервного тика, как оно умеет. И активно практикует.
К счастью, Всеволод Алексеевич уже полностью поглощён следующей целью, а она куда более глобальная — ёлка. В зале выставлено штук двадцать самых разных: от метра до трёх, классически-зелёных и гламурно-серебряных, с неоновыми иголками, светящимися синим, красным, а то и розовым. Есть ёлки, щедро припорошённые снегом, есть с шишками на ветках. Сашка даже радуется, что не ей выбирать. Она бы запуталась в таком количестве. А Всеволод Алексеевич встаёт в позу Кутузова над Бородинской битвой, окидывает взглядом весь ассортимент, морщит нос и величественным жестом подзывает мальчика-консультанта.
— Вот эту, молодой человек. Упаковать и доставить.
Показывает на трёхметровую, со снегом и шишками. Надо полагать, самую дорогую, не считая неоновой.
— У нас нет доставки, только самовывоз, — мямлит мальчик.
— Может быть, ещё и самовынос? Мне её взвалить на плечо, как Ленин бревно, и донести до дому? — фыркает Туманов и достаёт кошелёк. — На, держи. Хватит, чтобы это были не мои проблемы?
Сашка мысленно стонет. Барин, вот как есть. Шубы в пол не хватает. А если мальчик откажется? Будет же феерический скандал. В прежней жизни Туманов привык, что его окружает обслуживающий персонал: перетаскивание грузов, например, будь то корзины с цветами после юбилея или покупки из супермаркета, можно повесить на водителя. В магазин за водичкой или в киоск за кофе можно отправить костюмера. А теперь есть только он сам и Сашка. И ёлка, которая весит килограммов двадцать.
Но на Сашкино счастье, мальчик прячет деньги в карман и достаёт телефон, чтобы записать адрес доставки. Всеволод Алексеевич царственно кивает и идёт на кассу, оплачивать все их покупки. Сашка даже боится смотреть на монитор, где отображается итоговая сумма. Для неё до сих пор загадка, на что они живут. Ну явно не на Тумановскую пенсию, которой, несмотря на все его звания, не хватает даже на лекарства. Это Сашка знает совершенно точно, потому что про размер пенсии он журналистам рассказал раз пятнадцать. По телефону. Один из самых популярных вопросов Туманову. Популярней только вопросы об уходе со сцены, но их можно задать один раз, после чего сокровище, матерясь под нос, несёт телефон Сашке, которая умеет вносить номера в чёрный список.
— Ну всё? Вы довольны? — интересуется Сашка, когда они выходят из магазина. — Можно вызывать такси и ехать домой?
— Пешком дойдём, погода-то отличная.
— У нас куча пакетов.
— Они не тяжёлые. Хочу прогуляться, Саш.
Как будто не нагулялся.
— Ещё мандаринки надо купить, — вспоминает он. — И по вазочкам разложить. Чтобы пахли и настроение создавали.
— Давайте купим, — охотно соглашается Сашка.
Фрукты — это всегда пожалуйста. Да, в них тоже сахар, но не такой опасный, как в конфетах, да и не замечала она, чтобы он на мандарины налегал.
Они заходят в супермаркет на первом этаже торгового центра. Целенаправленно идут в отдел фруктов, но перед большим столом, заваленным сладкими детскими подарками, Сашка невольно притормаживает. Всего на пару секунд, уж больно они яркие и красивые, современные подарки. В её детстве всё было как-то попроще: папа приносил сладкий подарок от предприятия. Обычно это был пакет с конфетами, пачкой печенья и коробочкой сока. Иногда подарки давали в школе, но они тоже были самодельные, собранные родительским комитетом. А теперь фабричные коробочки, шкатулки, банки, даже плюшевые игрушки-рюкзаки есть.
— Хочешь? Возьми себе, — раздаётся за спиной голос Туманова.
Сашка аж вздрагивает. Ещё не хватало. Ей не пять лет.
— Глупости какие, Всеволод Алексеевич. Они для детей.
— В сравнении со мной ты всегда будешь дитём. Выбери себе сладкий подарок немедленно.
— Ну конечно, я буду жрать конфеты, а вы смотреть.
— А я фантики собирать и из них гирлянду делать, на ёлку. Серьёзно, я умею. Мы в детстве делали. Игрушек же не было почти. Целый год фантики собирали и делали. Я серьёзно, Саш, возьми подарок побольше. Мне нужны фантики.
Может быть и не нужны, но разве она станет спорить с ним? И Сашка прихватывает самую большую и яркую коробку, в форме Спасской башни.
— Кто бы сомневался, — хмыкает Туманов. — Что среди всевозможных Микки Маусов и этих вот, жёлтых уродцев… Как их там? Слово такое неприличное…
— Миньонов.
— Вот. Среди них Сашенька выберет что-нибудь, связанное с совком.
— Не с совком, а с советской эстетикой. Частью которой являетесь вы, между прочим, — фыркает Сашка.
Сашка открывает подарок, как только они выходят на улицу. Заглядывает в коробку, роется в содержимом и не замечает, с каким умилением смотрит на неё Туманов.
— Пересчитывать будешь?
— Что? Нет, конечно! Просто интересно, что там внутри. Хорошие конфеты, кстати. Я поделюсь, Всеволод Алексеевич. Будем по одной есть, чтобы по-честному и без угрозы для здоровья.
Смеётся и качает головой. Они неспешно идут по бульвару в сторону дома, и Сашка вдруг вспоминает:
— А знаете, я на какой-то из таких вот новогодних праздников культурный шок получила. К нам в класс пришёл новенький мальчик, Игорь. Мальчик как мальчик, толстенький, безобидный. Я на него особо и внимания не обращала. А на Новый год у нас была дискотека в классе. Что у вас так брови поднимаются? Мода была в те годы такая. Нечто среднее между утренником в детском саду и нормальной дискотекой: парты сдвигали по краям, в центре танцевали. На партах ёлочки наряженные, под ёлочками подарки. Хороший Новый год был, кстати. Раз я его до сих пор помню. Остальные как-то стёрлись. Так вот, сидим мы за партами, трескаем конфеты из подарков, запиваем соком, иногда танцуем под музыку из кассетного магнитофона. Свет потушили, только гирлянды светятся, интим. Я в своём подарке порылась, вытащила яйцо с сюрпризом, чупа-чупс… Это леденец такой…
— Я знаю, — ухмыляется Туманов. — Не совсем уж я ископаемое.
Интересно, откуда, думает Сашка, но продолжает.
— Короче, вытащила я самое интересное, а остальное в сторонку отложила. А Игорь, он как раз со мной за одним столом сидел, говорит, мол, ты чего не ешь? Я удивилась, ну что я там не видела? Конфеты как конфеты, обычные. У меня же родители торговлей занимались, я импортными шоколадками объелась в своё время, так что к конфетам, тем более, дешёвым, каких было много в том подарке, абсолютно ровно дышала. Что-то в этом духе я и ляпнула вслух. А у Игоря так лицо вытянулось, и он говорит: «А я конфеты только на Новый год вижу». Я обалдела. У меня действительно шок был. А с чем же ты, говорю, чай по утрам пьёшь? Теперь он обалдел. С хлебом, говорит. И маслом.