— Не «Кабачке», а «Патиссоне» вообще-то. Если бы настаивала, то не спрашивала бы.
«Патиссон» недавно открыли на Новом Арбате, совсем рядом с их домом. Заведение здорового питания, модное кафе с закосом под пафос. Но Всеволод Алексеевич упорно называл его диетической столовкой и утверждал, что в его юности такие столовки были на каждом шагу, а ходили туда только студенты и пенсионеры. В «Патиссоне» можно покормить Туманова относительно безопасной едой, но Сашка прекрасно чувствует его настроение. Не большая радость приезжать на концерты памяти коллег, а начинать путешествие с кладбища. Даже если вы не были лучшими друзьями.
— Пойдёмте в «Кофе и булки», — предлагает Сашка и тянет его за локоть в нужную сторону, как раз противоположную от «Патиссона».
— Кофе и булки? — удивляется Всеволод Алексеевич. — От булки я никогда не откажусь, но я всё же рассчитывал на что-то более серьёзное.
— А у них и серьёзное есть. Пойдёмте, вам понравится.
— Не понял. Так ты там уже была? Без меня?
— Я таки слышу ревность в вашем голосе? — усмехается Сашка. — Была, когда вы меня сами в очередной раз выпихнули «погулять и развеяться». Пила только кофе, но меню изучила.
— Надеюсь, там будет не слишком много людей, — ворчит Туманов, натягивая кепку на глаза. — Как-то совсем не хочется раздавать автографы.
Сашка мысленно ещё раз удивляется внезапному приступу социофобии. Всеволод Алексеевич любит, когда его узнают. Охотно даёт автографы, фотографируется. Конечно, он не обрадуется, если его будут отвлекать постоянно, например, от еды в кафе. Но он и не какой-нибудь блогер из Тик-Тока, к нему огромные толпы сейчас и не выстраиваются.
К счастью, в кафе почти никого нет, только за столиком в углу сидят двое взрослых мужчин. Сашка и Всеволод Алексеевич устраиваются в углу противоположном. Деревянные некрашеные стулья с мягкими подушками, такие же столы с мозаикой на столешницах, декоративный, но очень похожий на настоящий камин в углу.
— Уютно, правда? — Сашка садится не напротив Туманова, а рядом, протягивает ему меню. — Смотрите, тут супчики есть приличные. И котлетки паровые. Булочку обязательно возьмите, они сами пекут. Может, вам английский завтрак взять, его весь день подают? Сытно, вкусно и по углеводам нормально.
Они делают заказ, Сашке сразу приносят стакан какао, Всеволоду Алексеевичу кофе. Сашка обнимает чашку двумя руками, чтобы согреться, и машинально прижимается к слегка влажному плечу Туманова — плащ он не снял, а на улице моросил мелкий дождик. Хорошо…
Тут Сашка замечает, что один из мужиков за противоположным столиком смотрит на них. Его собеседник что-то ищет в меню, видимо, собирается заказать добавку. Сашка ещё сильнее прижимается к Туманову. Не нравятся ей вот такие внимательные взгляды. Мелькает мысль, и что вы будете делать, если ситуация выйдет из-под контроля. Мужикам лет по пятьдесят, они объективно крепче и здоровее Туманова, и их двое. Представить Всеволода Алексеевича в драке сейчас можно только в страшном сне. Хотя он легко ввяжется, если будет нужно. Вопрос, чем дело кончится.
Туманов, очевидно, что-то почувствовав, обнимает её, привлекая к себе.
— Ты чего, Сашенька?
Прослеживает её взгляд. Но мужик, смотревший на них, улыбается. И что-то говорит своему напарнику не по-русски. Сашка пытается разобрать слова, но ничего не понимает. Немецкий, что ли? В школе и институте она учила английский.
— Тебя те иностранцы напугали? — Всеволод Алексеевич наклоняется к ней, чтобы заглянуть в глаза.
— Просто не люблю пристальные взгляды противоположного пола. Это опасно.
— Мне кажется, конкретно в данном случае тебе нечего опасаться, — хмыкает Всеволод Алексеевич.
Сашка поднимает взгляд на мужиков и чуть не выплёвывает своё какао назад в чашку. Потому что они держатся за руки. И это отнюдь не дружеское рукопожатие. И что-то обсуждают, улыбаясь и поглядывая в сторону Сашки и Туманова.
— Кхм… М-да уж… Какая своеобразная пара, — фыркает Сашка.
— Мне кажется, они сейчас говорят то же самое про нас, — безмятежно улыбается Всеволод Алексеевич. — Так разобраться, мы с тобой тоже мало подходим под среднестатистический стандарт.
— Сравнили хрен с пальцем…
— Причём практически буквально!
— Да ну вас! Вам еду вон несут! Ешьте давайте и поедем, а то явимся к закрытию. До Востряковского целый час пилить.
— Ничего, Аркадий Иванович не убежит, — хмыкает Туманов. — А меня, я полагаю, любой сторож пропустит. Представь, какое разнообразие, живая легенда, когда вокруг одни неживые!
Сашка едва не давится какао второй раз. Да что ж такое-то, он ей даст сегодня хоть глоток нормально сделать?
Пока машина несётся по насквозь промокшей Москве, Сашка старается ни о чём не думать. Всеволод Алексеевич по обыкновению развалился в кресле, прикрыв глаза. Опять вызвал «майбах», любит он эти машины, видите ли, удобно ему. Объективно удобно, тут и подставка для ног выдвигается, и массаж можно включить, если долго ехать. А Сашку бесит, что между ними столик-разделитель, который нельзя убрать. И навязчивый сервис бесит: водитель обязательно бежит дверь открывать. А если не хочешь, то надо отдельно об этом писать. Бред какой-то.
— Музыку будете слушать? — уточняет водила сразу, как только они садятся. — Можно подключить вашу.
— Моя и так со мной, двадцать четыре на семь, — огрызается Сашка. — Её и подключать не нужно.
Всеволод Алексеевич хмыкает и устраивается якобы дремать. Но когда машина подъезжает к Востряковскому кладбищу, открывает глаза и распоряжается припарковаться у дальнего входа.
— Оттуда ближе, а у меня нет настроения гулять пешком, — поясняет он Сашке.
— А внутрь заехать нельзя? Вы всё же не простой смертный.
— Да тут вообще простых мало. Вот здесь останови. Я сам дверь открою.
Всеволод Алексеевич выходит из машины, открывает дверь Сашке, подаёт руку. Сашка пытается считать его настроение по выражению лица, но оно какое-то непривычно бесстрастное.
— Пошли, купим цветы сначала.
Он подозрительно хорошо ориентируется. Сразу находит цветочный магазин прямо за кладбищенскими воротами.
— Как удобно, — замечает Сашка. — Днём цветы продал, ночью по кладбищу их же собрал, на следующий день снова торгуешь.
— Саша! Ты сегодня прямо излучаешь оптимизм, — Туманов даже головой качает.
— Вы тоже, — не остаётся в долгу Сашка. — Да и место, знаете ли, не располагает. Давайте вот эти возьмём, белые розы.
Всеволод Алексеевич озадаченно на неё смотрит.
— Ты знаешь, какие цветы любил Аркадий Иванович? Я вот, признаться, не помню таких подробностей. И вообще не уверен, что у него были какие-то предпочтения в этом смысле.
— Не знаю, — пожимает плечами Сашка. — Просто у меня одна история была с ним связана. И там фигурировали белые розы.
— У тебя история с Рубинским? Чего я не знаю? — Всеволод Алексеевич смотрит на неё удивлённо. — Девушка, сделайте нам двадцать белых роз. И ленточку чёрную. Ну, я полагаю, у вас тут других и нет.
Они выходят на улицу. Моросит мелкий дождик, асфальтовая дорожка усеяна жёлтыми листьями. Людей вокруг почти нет, только сторож на входе и две бабульки не спеша идут впереди них, достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор.
— А здесь уютнее, чем на Новодевичьем, — замечает Сашка. — Места больше, что ли. Там все впритирочку, иногда чуть ли не на дороге. Идёшь, идёшь, и не замечаешь, что уже по чьей-то могиле топаешь. И зелени здесь больше.
— Какие интересные выводы. И часто ты на Новодевичьем бывала? Мне ещё интереснее, что ты там вообще делала? Примеряла будущую роль?
— Что?! Да ну вас!!!
— Не кричи, мы всё-таки на кладбище.
— Тут один фиг никого нет.
— Это тебе так кажется, — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Народу тут полно, просто живых мало. Ну так рассказывай мне, несносное создание, что у тебя за история была с Рубинским.
А сам берёт её под локоть, направляя на нужную аллею и прижимая поплотнее к себе. Идёт неторопливо, и Сашка даже не понимает, из-за колена, которому положено ныть в такую погоду, или просто хочет прогуляться. Место только выбрал не самое подходящее для прогулок.
— История, Всеволод Алексеевич, была не с Рубинским, а с вами. Я приехала на концерт памяти Фокина. Помните ещё такого композитора?
— Разумеется.
— Денег на билет у меня не оказалось, а вас очень хотелось увидеть. Зато я кое-как наскребла на букет роз. Белых. И стояла с ними возле чёрного входа, вас ждала. А вы так и не появились. Я и машину высматривала и водителя вашего, но увы. До конца концерта ждала. А потом вышел Рубинский. Ну не выкидывать же букет, честное слово. Я ему отдала. Он был рад, между прочим.
Всеволод Алексеевич сворачивает куда-то вбок, мягко направляя Сашку. И вдруг останавливается.
— Лавочка. Посидим?
— Она мокрая, дождь же.
Странно, что он так быстро устал, они почти не ходили сегодня пешком. Видимо, всё же колено беспокоит. Хотя, чему она удивляется: пешком не ходили, зато толком не отдохнули после перелёта. А ему стоило бы полежать после нескольких часов в неудобном кресле самолёта. Ну вот зачем они сюда приехали? Поклониться памяти старого друга? Так Сашка даже не уверена, что они были друзьями. Она никогда не понимала, как Туманов на самом деле относится к старшему коллеге. Вроде бы с уважением, но не без творческой ревности. Они то ездили вместе на гастроли и пели друг другу дифирамбы, то обменивались колкостями в прессе. До открытых конфликтов дело не доходило, но Туманов вообще ни с кем и никогда открыто не конфликтовал.
Между тем Всеволод Алексеевич уже уселся на лавочку, и остаётся надеться, что его плащ так же хорошо защищает от влаги, как и Сашкин. Сашка покорно усаживается рядом.
— Ты мне явно рассказала не всё. Зная тебя, я уверен, что история должна быть драматичной. А пока всё звучит вполне невинно. Ну ждала меня, ну я не приехал, ну отдала цветы Аркадию Ивановичу. И правильно сделала, не выбрасывать же. Так что ты пропустила?