— В какой ситуации Ренат может помочь? Если только добить, чтоб не мучилась. И то уже вряд ли. По последним данным он бездомный бухающий мужик. Вот уж опора так опора!
— Во-первых, как я понял из разговора, Ренат уже решил все свои проблемы, но я не особо вникал. Во-вторых, он прекрасный профессионал. Я ведь не просто так обратился именно к нему.
— Ну хорошо, он профессионал, — Сашка морщится, заметив, что кастрюля продолжает плеваться, убавляет огонь и садится напротив Туманова. — Для вас полезный человек. А мне с ним что, детей крестить? Ну сделаете вы с ним юбилейный вечер, обещаю месяц его потерпеть. Главное, чтоб он меня потерпел. А потом разойдёмся как в море корабли. Или вы его на работу брать собрались, и поедем в тур по Дальнему Востоку?
Сашка чувствует, что её уже начало заносить, что она слишком резко разговаривает с сокровищем, и так нельзя, но остановиться уже трудно. Москва, на целый месяц! Концерт, который отберёт у него массу сил и хорошо, если не здоровья. А теперь ещё и Ренат на званый обед. С которым почему-то надо подружиться.
Но и Туманов не плюшевый мишка, и тоже умеет показать характер, когда нужно. Он смотрит на Сашку спокойно, говорит, сохраняя ровный тон:
— Нет, Саша, в тур по Дальнему Востоку мы не поедем. И я его возьму на работу ровно на месяц, чтобы провести юбилей на том уровне, на каком должно проводить юбилей артиста Туманова. На каком я всегда проводил сольные концерты в Москве и именно с помощью Рената. Но может статься, что это мой последний юбилейный концерт, а следующий уже будешь организовывать ты. И было бы неплохо наладить контакты с теми людьми, которые тебе смогут помочь.
— Что?! Вы… Вы серьёзно сейчас? — Сашка уже не контролирует громкость. — Вы уже планируете концерты памяти самого себя? Которые буду проводить я? На пару с Ренатом? Ох…тельные у вас планы, Всеволод Алексеевич! А можно без меня?!
— А что, не будешь сохранять память о любимом артисте?
Он ещё и улыбается. Спокойный как удав. Его даже не смущает, что Сашка орёт.
— Вы издеваетесь?
— Нет, я проговариваю вслух очевидные вещи, от которых ты стараешься оградиться всеми силами. Ты про котлетки не забыла? Сгорят же. А задумываться на вечные темы перед юбилеем вполне нормально, и я…
Его перебивает телефонный звонок. С ресепшена звонят, уточняют, пропускать ли гостя. Туманов с телефоном в руке идёт открывать дверь. И Сашка машинально отмечает, как тяжело он поднялся из-за стола, как идёт, переваливаясь. Слишком долго гуляли сегодня? Вместе с магазином часа два. В Прибрежном гуляют и дольше, но в Прибрежном тепло, и под ногами сухой асфальт, а не снежно-ледовый наст, по которому он может ходить только медленно и осторожно. М-да…
Сашка машинально вытирает сухие и чистые руки полотенцем, отвязывает фартук и выходит в коридор, встречать персональный кошмар её детства.
— Ренат, — зачем-то представляет его Туманов. — А это Саша.
— Да мы знакомы, — цедят оба почти синхронно.
А Тоня была права, он постарел. И уже не кажется таким огромным, как раньше. Высокий, конечно, такой же высокий, как Туманов. Такой же широкоплечий. Но похудел, чуть согнулся, и уже не внушает трепета и ужаса. Обычный мужик, в меру потрёпанный.
Они даже обнимаются в коридоре, надо же. И явно друг другу рады. На Сашку Ренат смотрит настороженно, но не презрительно, как раньше. С опаской. Что ему наговорили? Да и кто мог наговорить? Не Всеволод же Алексеевич пугал собственным цепным врачом?
— Проходите в гостиную, я туда подам обед, — предлагает Сашка. — На кухне тесно будет.
На кухне абсолютно не тесно, там большой стол и четыре стула. В гостиной стол на шестерых. Но для Сашки кухня — место интимное, там можно уютно сидеть вдвоём с Тумановым. К тому же ей надо размять картошку для пюре, а слушать мужские разговоры ей не хочется. Пусть сами как-нибудь, без неё.
Но когда приносит тарелки, приходится остаться. Всеволод Алексеевич не оценит прикола, если она поест на кухне.
— Садись уже, Сашенька, хватит суетиться, — просит он, подтверждая её мысли. — Нам нужно и твоё мнение по поводу программы. Так вот, я хочу сделать два отделения. В первом пою сам, во втором пусть меня поздравляют коллеги…
Они и правда обсуждают программу. Сашка по большей части молча жуёт, но подмечает все детали. Как Ренат подаёт дельные идеи одну за другой, например, предлагает поставить на сцене качели — образ из известного старого хита Туманова и некоего мостика из прошлого в будущее. На качелях юбиляр может сидеть, пока его будут поздравлять, не стоять же ему все три часа концерта. Они со Всеволодом Алексеевичем обсуждают, какие песни должны прозвучать, как их можно преподнести, какие коллективы привлечь на подтанцовку. Ренат уже с кем-то списывается, с кем-то созванивается. Нет, ну что там говорить, он правда профессионал. И ни одного выпада в сторону Сашки. Сашка бы даже поняла, если бы он её игнорировал. Ну очередная девочка при господине артисте, сколько он таких перевидал. Ну задержалась. Ну не просто грелка в постели, а ещё и доктор, подумаешь. Ну даже из «бывших», в смысле, из поклонников. Ну исключение из правил. Что ему до неё? Но Ренат несколько раз к ней обращается.
— Саша, а как вы считаете? А если мы заранее предложим зрителям отдать артисту цветы, чтобы он потом не отвлекался и не нагибался? А может быть, когда будет звучать «Весна священная», организовать флешмоб среди поклонников? Саша, как думаете, поклонники подключатся? Вы же знаете их психологию.
И Сашка отвечает, очень стараясь, чтобы ответы были спокойными и по делу. Не ради Рената, ради Туманова. Хотя и Ренат не бесит, даже не особо раздражает. Ну мужик и мужик, очередной человек из окружения Всеволода Алексеевича. Он ничем не угрожает теперь ни ей, ни её сокровищу. Не то, чтобы она всё забыла. И как поклонников гонял, и про деньги за майки и диски помнит, и про концерты, которые задыхающийся Туманов работал в обнимку с ингалятором. Но где там граница между волей самого Рената и распоряжениями грозного тогда ещё шефа — большой вопрос.
Примерно через час обсуждений Всеволод Алексеевич встаёт из-за стола.
— Я отлучусь на минутку. Не убейте друг друга, пока меня не будет.
Пошёл в сторону туалета. Сашка провожает его задумчивым взглядом. Ей всё ещё сложно представить, как он, в нынешнем состоянии, собирается отработать сольник в Москве. А Ренат тем временем тоже встаёт.
— Я пока перекурю. У тебя на балконе можно?
— Кури на здоровье, — хмыкает Туманов. — Александра Николаевна это делает с завидной регулярностью.
Сашка тоже встаёт. И молча идёт следом за Ренатом на балкон. И даже прикуривает от его учтиво протянутой зажигалки. Окошко открыли, чтобы дым на улицу уходил.
«Только не надо ничего говорить, — думает Сашка, разглядывая Арбат. — Никакой банальной фигни про то, какая я птица сильная и добравшаяся до своего Туманова. Или, ещё хлеще, не надо извинений, мол, был не прав. Просто кури свой гадкий «Парламент» и вали писать сценарий, заказывать афиши и организовывать продажи билетов. Делай моё сокровище счастливым, тогда я тебя, так и быть, потерплю».
— Надо будет экраны поставить, — вдруг говорит Ренат вполголоса. — И все его тексты, включая подводки, прописать и на экраны пустить, крупными буквами. Чтобы он мог читать. А на сцене придумать ретро-кафе в стиле семидесятых. Столик поставить, стулья, напитки, бутерброды. Пусть гости, которые будут его поздравлять, как будто заходят в это кафе, а он с ними сидит, пьёт, закусывает.
— Он не будет жевать на сцене, — возражает Сашка, хотя идея кажется не такой уж плохой.
— Но будет хотя бы пить. И если сахар полетит вниз, у него под рукой будут бутерброды. Шоколадку можно положить. Пирожные какие-нибудь маленькие. Я что-нибудь придумаю со сценарием, чтобы у него были паузы. Побольше приглашённых с сольными номерами, без него.
Сашка качает головой.
— Он хочет именно сольный концерт и номера-капустники с другими артистами.
— Понимаю. Но надо искать компромисс между его желаниями и возможностями. И надо сделать очень красивую картинку для зрителей, чтобы получился триумф, а не постскриптум.
Сашка отрывается от окна и смотрит Ренату прямо в глаза. Он смотрит на неё. Сашке кажется, что он сейчас ей протянет руку для пожатия. Очень хочется спросить, а сразу так нельзя было? По-нормальному. Без собственных амбиций. Действовать сообща во благо Туманова. Впрочем, Саш, к тебе тот же вопрос.
— Пойдёмте, кофе сварю.
Сашка тушит окурок о пачку — пепельницы тут, конечно, нет. Хотя пора бы завести.
Сашка всегда была пессимистом, и, зная за собой такую особенность, в глубине души надеялась, что как обычно сгущает краски. Что на деле подготовка юбилея и сам юбилей окажутся для Туманова далеко не такими страшными, как она себе напредставляла. Поводов для беспокойства у неё было три. Не соберут зал, и он впадёт в глубокую депрессию из-за потерянной народной любви. Колено не даст ему два или три часа простоять на сцене во время концерта, и вместо праздника он устроит себе настоящую каторгу. Диабет или астма вмешаются в самый неподходящий момент и, опять же, вместо праздника будет медленная пытка или концерт вообще сорвётся.
Но вскоре выяснилось, что Сашка не учла и половины проблем, которые посыпались на них обоих. Во-первых, он катастрофически не запоминал тексты. Тексты своих старых песен он, конечно, помнил, но тексты песен новых, которые планировалось петь с приглашёнными артистами, нужно было зазубрить. Даже если на концерте пустят фанеру, рот-то надо открывать вовремя, да и артикуляция должна совпадать. А ещё он сам придумал подводки к каждому номеру, подобрал стихи советских поэтов, подходящие случаю. И всё это тоже надо было выучить наизусть. Сашка, с детства легко запоминавшая что угодно, хоть зубодробительную «Песню о соколе», за которую весь её класс получил двойки, возненавидев Алексея Максимовича, хоть двести крылатых фраз для зачёта по латыни, на мучения Туманова смотрела с сочувствием и полным непониманием. Она только слушая его перечитывания сценария вслух уже всё запомнила. И теперь ходила за ним, подсказывала, помогала. Но хуже было, что чем больше он учил, тем больше нервничал. Чувствовал, что забывает только что зазубренное, расстраивался и всё больше загружался. Сашка стала замечать у него нехарактерные жесты: он стучал себя пальцем по виску, словно пытаясь утрамбовать новые знания. Ещё больше Сашку пугало нехарактерное для господина артиста самобичевание.