Проблема была в том, что Петренко к женщине как раз повернулся. Так что перевести стрелки обратно Всеволод Алексеевич не мог. Как будто у Петренко на столе красный блокнотик не лежал.
— Коля, я не буду делать за тебя твою работу, — через паузу выдаёт наконец Туманов. — Теперь она твоя исполнительница. И я уверен, ты сможешь скорректировать верхние ноты, которые звучали абсолютно мимо. И ты наверняка слышал, что второй куплет неправильно интонирован, и…
И его достали, понимает Сашка. Когда у него становится такой, словно сквозь тебя смотрящий взгляд, а губы поджимаются, лучше бы искать пятый угол. Сашка его в подобные моменты старается не трогать.
— Перерыв сорок минут, — объявляет режиссёр. — Просьба зрителям покинуть помещение для проветривания.
Отличная идея, потому что на съёмочной площадке довольно душно, Сашка замечает, что Туманов машинально теребит ворот рубашки.
— Пойдём на улицу, — просит он, беря её под локоть. — Не хочу опять в гримёрке толпиться.
Общаться он со своими расчудесными «коллегами» не хочет, понимает Сашка.
— Могли бы вам отдельную комнату предоставить, — ворчит она по дороге на задний двор Мосфильма. — Нашли мальчика. Простите, Всеволод Алексеевич, надо было мне заранее обсудить все эти вопросы с организаторами. Не получается из меня Ренат.
Он аж останавливается, изумлённо на неё смотрит.
— Бог с тобой, девочка. Ты не обязана, да никто и не требует. Я же сам вёл все переговоры по проекту, тебя перед фактом поставил. Ты и так прекрасно справляешься с ролью цербера, от тебя вон все редакторы шарахаются. А Коля меня уже спрашивал, что за чудесное создание меня сопровождает.
— Прям-таки чудесное создание? — хмыкает Сашка, залезая с ногами на какую-то оградку и закуривая. — Всеволод Алексеевич, садитесь, вот же лавочка.
— Да не хочу, насиделся уже. Ну, Коля высказался несколько жёстче, но общий смысл ты поняла. Зависть это, Сашенька. Банальная стариковская зависть.
— У него старая и страшная жена под девяносто килограммов? — Сашка намеренно язвит, чтобы немножко развеселить уставшее сокровище.
— Нет, он вообще один живёт. С женой разошёлся сто лет назад, потом просто гулял, пока было с кем. Дочка есть, но с отцом она не общается, насколько я знаю.
М-да, развеселила, называется. Сашке даже жалко становится этого Петренко.
— Ясно теперь, почему он такой токсичный.
— Какой? — изумляется Туманов.
— Токсичный. Ну, зловредный. Всё время вас задеть пытается. И Тамарочка ваша не лучше. Как будто вы ей в чай плюнули, честное слово.
— Не плевал, — усмехается Всеволод Алексеевич. — Сашенька, ты серьёзно, что ли? Это же просто шоу. Мы играем, создаём конфликт для зрителей, чтобы им интересно было.
— Ага, и за кулисами тоже? О, Всеволод Алексеевич, а вот там какой-то киоск. Смотрите, оттуда люди со стаканами идут. Пойдёмте, посмотрим, вдруг там чего вкусненькое дают?
Удивлённо смотрит на неё, но кивает, соглашается. Не спрашивает, можно ему или нельзя. И Сашка, пока они неторопливо, будто бы прогуливаясь, идут к киоску, очень надеется, что там найдётся что-нибудь для него не слишком опасное. Но его в любом случае надо покормить, а в гримёрке сто процентов начнётся «не хочу, не голоден», потому что там посторонние взгляды. Да и хилые нарезки бледного сыра и дешёвой колбасы, которые поставили артистам, Сашку не особо впечатлили.
Они бредут по аллейке, никуда не торопясь. Времени ещё много, да и без Туманова точно не начнут, погода хорошая, в Москве уже ощущается осень, тогда как в Прибрежный она придёт не раньше октября. Сашка хотела по привычке взять его под локоть, но передумала, отдёрнула руку. Манёвр не остался незамеченным.
— Что ещё такое, Александра Николаевна? У вас снова приступ туманофобии?
— Чего у меня приступ?!
— Ты снова боишься до меня дотронуться? Что-то новенькое. То есть хорошо забытое старенькое!
— Да ну вас! Я думала, вы застесняетесь. Ну, мол, под руку ведут, сейчас люди увидят.
— Люди пускай молча завидуют!
И сам приобнимает её за плечи на глазах у всех: зрителей, вышедших прогуляться, редакторов, курящих возле мусорок. И идёт себе спокойненько, ни на кого не смотрит. Сашка за ним. Так идти не очень удобно, зато приятно.
Выбор в киоске весьма приличный: десять видов кофе, начиная с банального латте и заканчивая пижонским лавандовым рафом. Пряничного, правда, нет, — Сашка его теперь всегда ищет, машинально. В качестве перекуса предлагаются горячие бутерброды, пончики и роллы с овощами и мясом.
— Давайте по роллу? — предлагает Сашка, хотя без него выбрала бы пончик, а сейчас так ей вообще ничего не хочется. — С курицей есть и с лососем.
Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой.
— Сашенька, я не буду есть во время съёмок. Потому что мозги отключаться начнут, в сон потянет. А мне надо внятно рассказывать, почему мне то выступление понравилось, а другое не понравилось. Закончим съёмку, поужинаю.
— Вам так нельзя теперь, — тихо говорит Сашка. — Вы же знаете. И при падении глюкозы мозги тоже отключаться будут, поверьте. Давайте, со мной за компанию. И кофе, чтобы лучше соображалось. Мне лавандовый раф возьмёте?
Он ей вообще ни разу не упал, раф этот, лавандовый. Ладно пряничный, но кофе с полевой травкой, серьёзно? Совсем они тут, в Москве, с ума посходили. Жалко, что не с коноплёй. Но Сашка знает, как привести его в чувство. Вроде улыбнулся, полез за бумажником.
Едят тут же, за столиком возле киоска. Всеволод Алексеевич жуёт без особого аппетита, что странно. Правда не хочет? За целый день не проголодался? Как-то ненормально на него сцена действует. На обратном пути он вдруг сворачивает с дорожки к синей пластмассовой будочке, назначение которой вполне очевидно.
— На секунду, Саш. Тебе не нужно?
— Господи, а до павильона дойти никак? Там же нормальный туалет.
— А ты в нём была? — хмыкает Всеволод Алексеевич. — Один на всех артистов, включая участников шоу, и по типу «дырка в полу», прощу прощения.
— Не была, — честно признаётся Сашка. — М-да, уровень, конечно… Не Голливуд, скажем честно. Всеволод Алексеевич, может быть, вы не будете на такое вот соглашаться? Как-то не по статусу это вам.
— Сортир не по статусу? — с улыбкой уточняет он, выходя из будочки. — Поэтому надо отказаться от эфира не федеральном канале? Или выкатывать организатором райдер с требованием персонального горшка?
— Ну хоть бы и так! Давайте в следующий раз я буду переговоры вести?
— Я представляю. «Золотой унитаз для Всеволода Алексеевича, трёхразовое питание с подсчётом хлебных единиц и двух рабов с перьевыми опахалами к его креслу».
— Примерно, — хмыкает Сашка.
Шутки шутками, а от мысли, что им ещё столько же времени предстоит сниматься, Сашку в дрожь бросает. Она уже устала как собака, что говорить о нём? И не остановишь же ничего, не отменишь, на завтра не перенесёшь. Задействованы сотни людей, аренда павильона, наверное, расписана на месяцы вперёд и стоит бешеных денег. Какой бы Туманов ни был звездой, это не его сольный концерт, где можно командовать. И то не получится, ибо зрители, проданные билеты и куча обязательств. Какая всё же несвободная профессия.
Съёмки длятся ещё четыре часа и проходят как-то совсем без огонька. Тамара и Петренко тоже подустали, комментарии дают всё более скудные, подпевают редко и неохотно. Между собой наставники переругиваются тоже вяло. А если добавить сюда возраст участников и подбор репертуара, половина которого такой нафталин, что даже Сашка его впервые слышит, получается совсем уж грустное зрелище. В команду Туманова больше никто не попадает, Сашка сверяется со списком. Оставшиеся двое, вероятно, будут выступать завтра. Так что Всеволоду Алексеевичу совсем скучно. Наконец объявляют о завершении съёмок. Туманов жмёт руку «Коленьке», ещё раз обнимается с «Тамарочкой» и спешит к машине. По дороге домой молчит, откинувшись на сидении, даже глаза прикрыв. Сашка его не трогает, ни о чём не спрашивает. И очень хорошо понимает. Ей тоже не хочется лишнего слова сейчас произносить. Хоть от неё и не требовалось весь день на камеру работать, а всё равно усталость дикая. Слишком много взглядов, людей, света. А они, поклонники, ещё чего-то от него хотели в своё время. Ловили вот так после концертов, надеялись на какое-то общение. Пусть не она лично, но её друзья-товарищи так точно. Им казалось, что это часть его профессии, что не так уж сложно уделить поклонникам десять минут, сфотографироваться, сказать какие-то добрые слова. И не понимали, обижались, если он проходил мимо и прятался в машине с тонированными стёклами. А сейчас Сашка сама готова отстрелить любого, кто потребует хоть секунду внимания от её сокровища. Потому что видит, как у него заострились черты, запали глаза, и даже рука, свисающая с подлокотника, как-то нехорошо подрагивает. Кормить, замерять сахар и укладывать спать, срочно. И надеяться, что всё обойдётся.
— Я в душ, — объявляет Всеволод Алексеевич, едва переступив порог квартиры.
— Набрать вам ванну?
— Нет, в кабинке постою.
— Двери не…
— Я знаю!
Таким тоном, что Сашка сразу пожалела, что вообще рот открыла. Всё, успокойся. Он устал, у него тоже нет желания любезничать. Сашка уходит на кухню, организовывать ужин. И минут через двадцать ловит себя на мысли, что он слишком долго купается. В ванной Всеволод Алексеевич может и час пролежать, да, но в душе-то стоять долго не захочется. Идёт на разведку, понимая, что имеет все шансы нарваться на скандал. Осторожно заглядывает в приоткрытую дверь. Душевая кабинка тут неудобная, с высоким подъёмом, зато большая, просторная. С прозрачными дверцами, через которые хорошо видно силуэт Туманова.
— Всеволод Алексеевич, у вас всё нормально? — громко, чтобы перекрыть шум воды, спрашивает она.
Не слышит, что ли? Как стоял, так и стоит. Как-то он странно стоит, кстати. Не моется, а просто покачивается под струями воды. Сашка начинает беспокоиться уже всерьёз. Плевать, если отругает, в конце концов. Она подходит и приоткрывает створку.