— Ну-ну, — напутствовал его Моргенштерн. — Думайте, думайте, может придумаете что-нибудь. — И увидав, что и Левитан встаёт со своего места, он говорит ему: — А ты, парнокопытное, что, тоже что ли уходишь?
— А что мне тут делать? — Пробурчал доносчик. Но как-то без особой уверенности в голосе.
И тогда Моргенштерн взял со стола бутылку водки за горлышко и потряс её, явно показывая собеседнику: ну, гляди. Видишь, что у меня есть? Видишь? И в ёмкости от этой тряски жидкость начала весело плескаться, чем сильно смутила и без того не очень-то решительного доносчика. А к этому хозяин дома ещё и бросил в виде последнего козыря:
— И змея у меня уже сварилась.
И тогда Левитан произнёс твёрдо:
— Имей ввиду, из блюдца я больше лакать не буду, я тебе не кот какой-нибудь облезлый.
— Не будешь, не будешь, — сразу согласился Моргенштерн, но улыбался он при этом весьма зловеще и добавлял. — Какой-же ты кот, ты совсем не кот. Вообще не кот и не облезлый даже.
После этого, доносчик глядит на юношу и сообщает ему:
— Я, наверное, тут останусь, видите, друг просит посидеть, поговорить хочет. А я его в одиночестве оставить не могу.
— Да, он останется, этому стафилококку нужно набраться новых, острых ощущений, — поддержал Левитана хозяин дома, — а то у нас на новый, на восьмой донос всё никак вдохновения не набирается.
И шиноби оглядывает их обоих и кивает:
— Как интересно, я давненько не встречал таких воистину высоких отношений.
⠀⠀
Дождя на улице не было, закончился на какое-то время, а вот шпик никуда не делся. Бродил, одинокий, по берегу болота и делал вид, что наслаждается местными отвратными пейзажами. А шиноби пошёл обратно, но теперь он шёл другой дорогой, так как хотел изучить и этот район города. И заодно найти где-то в центре улицу Скользких лещей. А ещё и поесть. Ужинать в поместье в столовой для купцов, он не хотел — больно дорого.
И всё задуманное молодой человек осуществил ещё до того, как на Кобринское стал опускаться вечер. Он, сначала, нашёл улицу, где находился клуб «Весёлый ногодрыг». И сразу узнал это здание. Большое. Двери кривые. Перед входом газовый фонарь. Так что ему даже не нужно было читать вывеску. Конечно, юноше хотелось остановиться, и повнимательнее всё разглядеть, и может даже зайти внутрь, но человек, что устало плёлся за ним от самого болота, не должен был понять, что у шиноби к этому зданию есть какой-то интерес. И посему молодой человек прошёл мимо танцевального клуба, а через две улицы зашёл в первую попавшуюся забегаловку, чтобы поесть. И почему-то выбрал из меню именно отварную змею, которая с укропом и рыбьим жиром оказалась очень даже недурственной. После, уже сытый и немного уставший, двинулся к поместью, у ворот которого и «распрощался» с наружным наблюдением и пошёл к себе в домик. А там его ждала Муми. Как обычно, уже принесли из столовой ужин для господина посланника. Шиноби взглянул на белые тарелки, на хороший хлеб и на солидный хвост омара под острым соусом, и ещё на всякие закуски, что были на подносе и со вздохом опустил салфетку.
— Что, опять? — Почти возмутилась его ассистентка. Она подошла к столу и подняла салфетку над подносом. — Вы даже это есть не будете?
— Я уже сыт, — с некоторым сожалением отвечал он, конечно, с сожалением. Змея и омар, разве можно сравнивать, но всё равно, он не хотел рисковать, тем более рисковать перед самыми важными днями за всю его миссию, — и, если пожелаешь, то можешь это съесть.
— Вы точно не будете? — не верила ему Муми. Она не понимала, как можно отказываться от такого.
— Не буду, можешь есть, а как поешь, займись моим костюмом. — Он полагал, что завтра ему, должны… Вернее, не должны, но могут сообщить о решении совета раввинов, а потому хотел утром быть к этому готовым и выглядеть безукоризненно.
Но прежде, чем лечь, он поинтересовался у Муми, которая развешивала его онучи у печки:
— А не искал ли кто меня, пока я был в отлучке?
— Оф коз, приходил какой-то мэн из управления делами, а ещё таскалась тут Лиля обдолбанная… Два раза приходила аскед эбаут ю, хотела вам новые стихи читать, да я не открыла, а она мне их через щёлочку двери начинала орать, так я ей ту сэй, чтобы шла на хауз, спать…
— Постой-постой, — Свиньин был немного утомлён к вечеру и до него не сразу дошли первые её слова, — ещё раз повтори, кто первый приходил ко мне ещё до поэтессы?
— Ну, ван мэн, пришёл и сказал, что он из управления делами мамаши, фром гувермент, слава демократии, и сказал, что чего-то они там решили, и сказал, что «уполномочен предать вам решение совета раввинов».
И шиноби замер возле кровати, в которую уже готов был лечь. Он с укором смотрит на Муми:
— И от чего же ты про то мне сразу не сказала?
— Ну, откуда же я знала-то? — Муми уже развесила все его вещи возле печи. И она тут же расстраивается. — Господин, я что, подвела вас?
Он машет рукой: ладно, ничего страшного. Потом смотрит в окно, а там уже… Восемь вечера, дождь. В общем темень несусветная. И нет сейчас никакого смысла одеваться в мокрую одежду и бежать во дворец: там давно заперты все двери, а все служащие разошлись по своим квартирам. Молодой человек понимает, что сегодня он уже ничего не узнает и сделав Муми успокаивающий жест, сам принимается правильно дышать и выполнять те самые спокойные и неторопливые вечерние упражнения, которые должны способствовать быстрому засыпания и крепкому сну.
⠀⠀
Долго валяться в такое утро в кровати, пусть она даже будет очень сухой и тёплой, шиноби, естественно, не мог. Внутренний его будильник поднял Ратибора за час до рассвета.
— Вы уже встали, да? Слава демократии. — Муми, спавшая калачиком у него в ногах, села на кровать и стала потягиваться. — Что, воду вам греть?
— Ты же не первый день при мне, должна уже запомнить, что воду греть особой нет нужды, — отвечал он, проделывая комплекс силовых упражнений, соответствующих утру и пробуждению. — Я пользуюсь такой, какая есть.
— Да просто господа благородные всегда орут как резаные игуаны, если нет тёплой воды, — бубнила ассистентка, вылезая из тёплой постели и напяливая неимоверно широкие штаны на свои худые ноги.
— В который раз тебе я повторяю: не из господ я, не из благородных, — назидательно произносит юноша, не снижая интенсивности своих упражнений.
— Да помню я, — бубнит Муми, она ходит по дому босая, нечёсаная, всё ещё заспанная. Заливает воду в рукомойник, а под него ставит таз. Кладёт мыло на полочку.
Шиноби наконец закончил утреннюю зарядку и идёт к умывальнику, и с удовольствием начинает мыться. А Муми, стоя рядом, держит полотенце и спрашивает:
— За завтраком для вас бежать?
— Ну, ты же знаешь, что он мне не нужен, поем потом. Но если вдруг решишь сама поесть, сходи в столовую, и забери там ту порцию что мне отведена.
— Нессесерли схожу, я так хорошо никогда в жизни не ела как ту ит виз ю, господин. Слава демократии. — Заверила его ассистентка, подавая Свиньину полотенце.
Он омыл себя. Конечно, молодой человек давно хотел сходить в баню, и серьёзно вымыться там, вымыться как следует, как какой-нибудь гой-пейзанин, что тяжело работает с утра до вечера, но сейчас он готов довольствоваться лёгким господским омовением.
А ассистентка уже подавала ему одежду, и он одевался. Шиноби вышел из дома, когда ещё было темно. А если к предрассветной темноте добавить ещё непроглядный туман… Но тут ему на помощь пришёл слух, едва он вышел из дому и сделал несколько шагов по песчаной дорожке, как услыхал впереди себя какой-то звук. Молодой человек сразу классифицировал его, как трагический стон. Глубокий и с надрывом. Он становился и замер.
«Кто стонет тут в тумане предрассветном? Чей дух страдает, дожидаясь солнца? Неужто зомби, что сражён болезнью ещё не до конца, пробрался за забор поместья, и бродит в темноте, ища себе на завтрак пропитанья?»
Рука юноши легла на рукоять вакидзаси, а на нос он натянул маску. И тут шиноби уже подумал о том, что было бы разумным вернуться в дом за копьём. Подпускать к себе крайне заразное существо на расстояние руки дело не очень-то умное. А из чёрной пелены тумана снова донеслись звуки. То был новый, тяжёлый, не то стон, не то вздох. И на этот раз молодому человеку показалось, что в этих звуках он уловил какие-то едва распознаваемые оттенки уже знакомых ему тембров.
Свиньин поэтому и не повернул к дому за оружием, а продолжал стоять в утренней мгле. Он замер, не издавая ни звука. Но руку с оружия не убирал. И вскоре услышал новый стон, а за ним последовала и целая словесная тирада. То есть, существо, сотрясавшее утро трагичным воем, не было безмозглым чудовищем. Слова были едва различимы, человек из тумана скорее бормотал, чем говорил, но кое-что юноше разобрать всё-таки удалось…
— Гойская свинья… Бу-бу-бу… Спит… Бу-бу… Промок до нитки… Эхе-хе-хе-хе… Уа-ууу-ооо… Как это мне всё… бу-бу-бу…
Шиноби начал догадываться насчёт того, кто там стонет и страдает в предрассветной тиши, на доороге. Но всё ещё не делал ни одного движения, чтобы не выдать себя. И вскоре после нескольких, слегка скрипящихзвуков шагов по мокрому песку, он услышал новые слова, после длинного вздоха:
— О-о-ох-хо-хо-хо… Чтобы они все сдохли… Ну что за жизнь такая!? Ну, как так можно… Охо-хох… Она меня точно, бросит…
Да, теперь шиноби окончательно уверился в том, что ему известен «источник» этих вздохов, стонов и фраз. Но желания встретиться с этим «источником» у него отнюдь не возникло. И юноша, как и положено шиноби, не спеша и беззвучно, стал шаг за шагом обходить Кубинского, а это был именно он — торговец половиками и основатель школы актёрского мастерства, сторонкой. И уже через три-четыре следующих вздоха, обогнул торговца по большой дуге, и поспешил к главному дому поместья, где в окнах уже зажигались огни, которые было видно даже через туман.
⠀⠀