Покрепче перевязав валенки, мы тронулись в путь. Дорога была неблизкой и трудной, а положение Кайлы увеличило её вдвое, нагружая нас обеих.
Если я правильно помню, Обожжённая дверь находилась в низине — в самом центре нашего Вогнутого мира.
Но мы шли не туда.
Четыре тысячи шагов до водоёма. Я помнила его, кое-кто из «наших» ходил на Гладкое озеро за рыбой. В нём водилась щука. И плотва! Она невероятно вкусная, если пожарить её до хрустящей корочки.
В животе предательски заурчало.
Три тысячи шагов до озера. Кайла уже еле плелась, её валенки черпали снег всё сильнее. Когда в очередной раз она провалилась почти до колена, то долго лежала на снегу, хрипло дыша. Пора делать привал. Сошли с просеки в лес. Сесть некуда, ведь я забыла взять скатку! Наст не держал вес, проламываясь под ногами, но мы брели всё дальше вглубь леса, на поиски поваленного дерева. Сотню шагов спустя они увенчались успехом: я постелила шарф на ствол и посадила невестку.
— Немного отдохнём. На вот, перекуси, — она тяжело дышала и не сразу взяла мясо и хлеб.
— Куда мы идём, мама?
— К Гладкому озеру.
Она зажмурилась: вдох — выдох. Собралась с силами.
— Зачем всё это?
Чтобы не сдохнуть.
— Ради наших жизней, девочка.
Кайла слизала с рукавицы снег — поставить чай времени нет, а мясо солёное.
— Дай-ка я послушаю своего внука, — она расстегнула шубу, и я приникла к её животу: с минуту не дышала, прислушивалась.
Но кажется, всё в порядке.
— Ешь быстрее, и идём.
Небо на востоке, там, откуда мы пришли, темнело всё сильнее. Совсем скоро Сладострастие нагонит нас, я больше, чем уверена в этом. Следом за ним шёл Борхо с охотниками. И пусть бы мне пришлось тащить девчонку на себе, я не сдамся.
Две с половиной тысячи шагов в обе стороны. Уже слышен шум крыльев за спиной.
Вόроны всё ближе. Наконец, они настигли нас. Их перья, словно чёрный снег, сыпались с неба, а противное карканье царапало слух. Мы свернули, и я заставила девчонку остановиться и спрятаться позади, между мной и деревом на краю леса.
Воздух совсем почернел от птиц: с трудом выдерживаю их галдёж, и перья всё больше похожи на стрелы, летящие с небес. Кайла сдавила уши руками, в тщетной попытке спрятаться от раздирающего слух крика. Я склонилась к ней, укрыла от птиц своим телом. Блестящий клюв ворона пробил мою вязаную шапку, пустив первую кровь.
«Сомнение, вот твоё оружие».
Внутри каркающей темноты, одолеваемая страхом и болью, как молитву я шептала слова чужака, что совсем недавно спасли нас.
«Сомнение».
Ещё несколько ударов в голову. В плечо. Спину. Я дрожала, и девчонка под руками выла от ужаса.
«Твоё оружие».
Мягкое сияние коснулось моей щеки. Небо очистилось, воронов как не бывало, и только кровь капала из моих порезов на снег.
Отерев прокусанную губу, я поднялась, глядя ему прямо в глаза.
Моё золотое божество.
Сладострастие.
Его силу не сравнить с Азартом.
— Идём домой, моё бедное дитя, — протянутая ладонь почти коснулась меня.
Возможно ли заставить себя не взять эту руку? Как это возможно?!
Его глаза полны сожалением и тоской, голос ласков, но в нём слышался мягкий укор.
Я вновь закусила измочаленную губу — отказ ему равен смерти, и приносит сильную, осязаемую боль. Но ещё хуже стало, когда я поняла, что он зовёт не меня.
В его взгляде укор отца к непослушной дочери.
Кайла.
Кажется, я зарыдала в голос.
О, да. Его сила не идёт ни в какое сравнение с жалкими потугами Азарта.
Девчонка позади меня не шевелилась и будто… умерла. И я тоже вот-вот упаду без сил.
Но тут мою ладонь сжала мягкая ручка, и я почувствовала её тепло, словно потеряла варежку.
Перл!
Я схватилась за неё, как утопающий за ветку дерева.
— Мама, я верю в тебя.
Слёзы лились из моих глаз.
— Мы уходим, и ты ничего не можешь с этим сделать.
Я крепко сжала такие знакомые пальцы в руке, и впервые, без почтения и страха, без жажды, посмотрела на Сладострастие.
— Я не позволяю, — но его магия больше не властна надо мной.
Внутри… пустота. Там, где раньше были обожание и страх, теперь ничего нет.
«Новые боги могущественны, но не всесильны».
Зимнее холодное небо разрезала желтая молния, но мы остались невредимы. Я сжала мягкую ладонь сына.
Ладонь моего сына, которая оказалась рукой Кайлы. Конечно же.
Конечно. Какая я глупая, ведь они так похожи!
Помогла невестке подняться, и мы пошли. Повернулись спиной к моему божеству.
И мне не страшно.
Три тысячи шагов по дороге к озеру. Поднялся ветер, кидая снег в лицо. Я замотала Кайлу ещё одним шарфом, но она всё равно дрожала. Больше от пережитого, чем от холода, думалось мне.
Стараюсь идти быстрее. Позади нас золотое сияние хорошо различимо, и я точно знала, Борхо и охотники, где-то рядом. А вместе с ними арбалет и собаки.
Три с половиной тысячи. Четыре. Сухая осока, что безжизненным остовом торчала на берегу, уже хорошо видна. Позёмка гуляла по ровной глади озера. Вот же оно — прямо перед нами: мёртвая трава, мышиные норы, кусты, покрытые снегом. И пустота на многие шаги вокруг. Нигде нет чужака.
Собачий вой разорвал морозный воздух. Я оглянулась назад и увидела тёмные пятна бегущих людей, рыжие — несущихся собак. Нет времени отрезать ветку. Ох, надо было сделать это раньше! Я кинулась к кустам: первая, вторая, тщетно! Её не сломать так быстро. Собаки всё ближе, и я заметила лучников. Мгновение, и в воздух взмыли стрелы. Мы как на ладони, залп точный, но я всё равно прыгнула, толкнув девчонку. Кайла пошатнулась, и я увидела стальной болт, сверкающий на солнце. Успела подумать, не упала ли невестка на живот, и что стрелка, скорее всего, войдёт в моё плечо или руку, а ей попала бы в грудь.
Но свет вокруг померк и мысль, объятая страхом, замерла. День. Ночь. Свет. Тьма.
Пыль.
Подо мной земляной пол, в чьём-то доме. Краем глаза заметила, что Кайлу поймали, и, кажется, она не ударилась. Вскочив, я кинулась к девчонке.
— Мама! Мама! — она уткнулась носом в дублёнку у самого моего сердца, сжала в объятьях.
— Ты цела? — поглаживая её по волосам, я смотрела на чужака, юродивого, что возвышается над нами, не пряча улыбки.
Свет от тусклой лампы еле касался грубых стен. Мы оказались в хижине, что стоит прямо на земле. Немыслимо! У двери я заметила женщину, она приветливо кивнула.
Чужак протянул руку, но я и не думала вставать.
— Прежде чем станешь возмущаться, скажу: нет, я не мог вытащить вас сразу, без намерений, подтверждённых действием, нет веры — нет магии. И второе: Кайла останется здесь, а ты пойдёшь дальше, — чужак поманил женщину. — Она повитуха, и позаботится о девушке. А тебе нужно идти.
— Да что ты несёшь?!
Он убрал протянутую руку и присел рядом:
— Обратного пути нет. Если хочешь спасти её, — он кивнул на Кайлу, — ты должна идти. Ради неё и ради всех нас. Ваши боги играют нами. Но мы тоже сделали ставку.
— Играете в игры, вот значит, как…
— И ставка в них — весь мир. Правда, мой господин называет всё это борьбой. Хотя по мне, как ни назови, всё едино — либо мы их, либо они нас.
— И почему я должна верить тебе?
— Ты должна поверить ему. Я Сомнение. У меня другая цель.
Проклятье. Ты сеешь сомнения…
Я долго смотрела в его открытое лицо, глаза, пытаясь понять.
— Хорошо. Ты убедил меня. Поднимайся, девочка, кажется, мне нужно уходить.
И я ушла.
Долгий-долгий спуск в низину. «Свет Старых богов» вёл меня. С каждым шагом становилось всё теплее. От влажности трудно дышать.
Он сказал прятать тёплую одежду и идти обратно тем же путём.
Он сказал, что защитит Кайлу, во что бы то ни стало. Повитуха кивала.
— Ценой своей жизни, — сказала она.
Я обняла свою девочку на прощанье. Обняла её большой живот.
И пошла. Вниз и вниз. Почему я делаю это?
Он сказал, его зовут Сомнение.
— Я не бог. Но я служу Старому богу, это правда. И ты должна увидеть его, чтобы спасти её. Всех нас.
Пот заливал глаза, я осталась в одной рубахе сына, но и она уже насквозь промокла. Здесь, на склоне, всюду чудные деревья: низкие и тонкие, не чета домашним, что достигали десятки метров в обхвате.
Он сказал, Сладострастие не оставит нас. Будет искать и найдёт. А, найдя, насадит девчонку на кол, меня подвесит в клетке, где я медленно и мучительно умру от жажды и голода.
И я поверила ему, хоть и говорила, что больше никому не верю. Ради своего внука и Кайлы, я доверилась чужаку. Оставила ему всё самое ценное, что ещё есть в моей жизни и пошла навстречу неизвестности.
В поисках ответов и Старых богов.
Садилось ли солнце? Спала ли я, ела? Не знаю. Под веками, стоит их закрыть, горела рама Двери. Вокруг темнота, мрак внутри неё и снаружи, и только угли сияют, расползаясь по её телу словно вены. Красные, словно кровь.
Под ногами то трава, то грязь, то корни, то мох. Лес вокруг жил своей жизнью, я слышала шорохи животных, крики птиц, шелест насекомых. Но деревья расступились и я, наконец, вышла к морю. К морю зелени. Трава колыхалась, и «барашки» ветра гуляли по полю, как по воде. Ещё дальше вздымался барханами песок, и камни лежали на границе «жизни и смерти», точно стражи.
Никогда не видела море, но помню рассказы о нём.
Валенки загребали песок, солнце пекло даже через шарф, повязанный на голову. Губы высохли через десяток шагов.
Очень хотелось пить.
Не помню, когда я потеряла котомку с припасами. Спрятала ли я её в лесу с одеждой или она выпала из рук, где-то здесь, на песке. В ней была вода.
Вода.
Он сказал, я не пройду мимо.
— Думай о ней. В конце пути ноги сами приведут тебя.
Шаг. Ещё шаг. Тяжело. Жарко. Пришлось замотать шарфом всё лицо, оставив узкую щель для глаз. Ветер нестерпим.
Хочется пить.
Солнце коснулось рыжим боком горизонта на востоке.